Среда обитания
Окончание
8
Людмила Ивановна извлекла из сумочки зеркальце, припудрила нос, щеки, слегка подкрасила губы и, шурша платьем, поднялась из-за стола. Гудок на обеденный перерыв застал ее уже выпархивающей за двери.
Самый великий труженик группы «Центр» потянулся за своим рабочим столом и зевнул так, что едва не вывихнул челюсти. Лицо его при этом зверски перекосилось и позеленело. К счастью, маленьких детей поблизости не оказалось, и никто в обморок не упал. Пяткин азартно потер руки и, с сизой улыбкой на старческих губах, сказал:
– Ну что, Веня, партийку?
– Можно,– согласился Веточкин.
Пяткин расчищает стол от бумажных кип. Дрожащими руками, этот ценнейший суперспециалист, автор нашумевшего бестселлера «Кодекс демократа-судоремонтника», вынимает из ящика стола шахматы и высыпает фигурки на освободившееся место. Веточкин прихватывает свой стул и усаживается напротив. Игроки расставляют шахматы. Дебют разыгрывается в абсолютной тишине.
Идиллию нарушает товарищ Ливандовский.
Он бесшумно просачивается в группу «Центр» и направляет свои стопы к погруженным в глубокие раздумья шахматистам. В правой руке товарищ Ливандовский держит бутылку с кефиром, а в левой – бутерброд с колбасой.
Жуя бутерброд и почесывая за ухом бутылкой, Ливандовский кивает сам себе головой в ответ на возникающие в ней идеи. Не проходит и минуты, как он выносит приговор:
– Да, плохо твое дело, Роман Степанович… Можно сливать воду.
Общеизвестно, что Ливандовский – крупный шахматный стратег. Ему достаточно даже самого беглого взгляда на доску, чтобы во всех тонкостях оценить позицию. Поистине фантастическая скорость шахматного мышления, тонкий аналитический расчет, склонность к ярким атакам на короля, во время которых он раздает фигуры налево и направо – вот те незаурядные качества, которые отличают этого даровитого шахматиста, в то время, когда он смотрит на чужую партию со стороны.
– Можно было бы ударить его лошадку,– с чрезвычайно умным видом принимается рассуждать Ливандовский,– но все равно это ничего тебе не даст, так как ровно через семь… нет, через восемь ходов после этого ты получишь мат.
Роман Степанович сидит, сосредоточенно упершись ладонями в щеки и монотонно покачивается на задних ножках стула. Похоже, он не слышит этих мрачных прогнозов.
– М-да… – задумчиво покусывая нижнюю губу, бормочет незваный гость. – Есть, конечно, один вариант… Можно было бы попытаться прорваться по левому флангу… Кинуть ему жертвяка… Пускай ест… – Ливандовский пренебрежительно машет рукой с недоеденным бутербродом. – Отдать ему пешку… Даже две… Их у тебя и так много… А потом… Что же потом?
Он трет свой сократовский лоб горлышком бутылки. Не проходит и минуты, как раздается его восторженный возглас:
– О, вижу! Вижу! Красота! Ха-ха-ха! Давай ему пешку! Слышишь, ты, дятел, давай ему пешку, пускай жрет!
Ливандовский хватается за живот и начинает корчиться в приступах тихого счастливого смеха. Все эти признаки явного умопомешательства не производят на Романа Степановича решительно никакого впечатления.
– Ну, что же ты раздумываешь, разиня? – горячится Ливандовский. – Чего ждешь? Давай ему пешака? Слышь? Давай! Я тебе говорю!
Слово я произносится Ливандовским с таким пафосом, словно он является, по меньшей мере гроссмейстером, если уж не чемпионом мира по шахматам. Однако подобными репликами Пяткина с толку не собьешь.
– Ну, не хочешь дать пешку, так дай ему тогда коня,– конючит Ливандовский.
И затем в раздумье:
– По-моему, конь даже лучше…
Пяткин отрывает взгляд от доски и смотрит на подсказчика испепеляющим взглядом:
– Ты, тюфяк,– смачно цедя слова, огрызается он. – Ты чего сюда пришел? Нечего тебе делать – так иди в свой отдел и жуй там колбасу, или играй с Квашиным в козла.
– А я тебе говорю, дай ему коня,– убеждает Романа Степановича Ливандовский. – Смотри: ты бьешь его пешку, он бьет твоего коня, ты бьешь его пешку…
– Да что это такое, понимаешь,– бормочет Пяткин. – Ходят здесь разные тюфяки. Дай ему пешку! Дай ему коня! А я вот сейчас дам тебе в зубы, понимаешь чтобы ты не болтал над доской…
– Ха-ха! – Ливандовский кривит губы в иронической улыбке. – Не умеешь ты, Роман Степанович, играть в шахматы, и уже никогда не научишься!
– Ты, тюфяк, тебе чего здесь надо? – урезонивает его Пяткин. – Шахматы – игра интеллектуальная, тут думать надо, понял? Думать! Это тебе не сметы на лифчики составлять!
С этими словами он берется за ладью.
– Все! Взялся! Взялся! – радостно кричит Ливандовский. – Нет, Роман Степанович, так не честно! Взялся - ходи!
Подняв ладью над доской, Роман Степанович производит странные манипуляции губами, то, выпячивая их, то, снова втягивая; при этом он сосредоточенно хмурит свой морщинистый лоб. В конце концов, все же ставит ладью на прежнее место.
– Э, да ты, оказывается, слабак! – с разочарованной улыбкой произносит Ливандовский. – Не серьезный товарищ. Смыкаешься, как скрипач. Тебе только в поддавки играть, а не в шахматы.
Пяткин хмуро бормочет, не отрывая глаз от доски:
– Ты, тюфяк. Пошел вон!
В глубокой задумчивости, он чешет у себя за ухом рукой. Затем снова берется за ладью, и начинает сообщать ей вращательные движения вокруг своей оси, словно пытаясь ввинтить в доску. Верхняя губа шахматиста при этом ползет вверх, обнажая желтые зубы, которыми он и начинает зловеще скрежетать. Лицо темнеет от усилий. Тем не менее, ладья не ввинчивается.
– Ну, ты думаешь сегодня ходить, или нет? – нетерпеливо подгоняет его Ливандовский.
Пяткин ходит ладьей.
– Напрасно,– с глубокомысленным видом изрекает Ливандовский, покачивая своей курчавой головой. – Был лучший вариант.
Он ставит бутылку с недопитым кефиром на стол Квашина. Шахматисты делают еще несколько ходов.
– Ха-ха! – похохатывает Ливандовский, прижимая к своей переносице дужку очков. – А я-то думал, что он – игрок. А он, оказывается, дальше своего носа ничего не видит!
– А ну, вали отсюда,– огрызается Пяткин.
– Фу, какие вульгарные выражения!
– Прямо уши вянут!
– А еще член ДДД!
Эти реплики подают новые действующие лица. Они входят в группу «Центр» с таким видом, словно заплатили за билеты, пришли в театр и теперь вправе расчитывать на спектакль. Кое-кто из незванных гостей тянется за сигаретами и закуривает. Новые болельщики обступают доску и углубляются в анализ шахматной позиции. Роман Степанович, заткнув уши пальцами, беззвучно шевелит губами. Наконец неуверенно протягивает руку к ферзю Веточкина. На какое-то время его рука в нерешительности зависает над ферзем и вдруг опасливо отдергивается от него, как будто ферзь кусается. Затем, не в силах устоять перед соблазном, Роман Степанович вновь тянется к ферзю. Он зловеще скрежещет зубами. Тут уже и Ливандовский замечает, что ферзь Веточкина под боем.
– Э, Роман Степанович, так нечестно! – протестующим тоном восклицает этот тонкий аналитик. – Не тронь королеву! Ты что же, играешь на хапок?
Пяткин берет ферзя.
– Ну да, конечно! – косо усмехается Ливандовский. – Тебе подставили – ты и хапанул! А выиграть честно, по уму, – тебе слабо.
Гримасничая, как школьник, Роман Степанович чешет ферзем у себя за ухом. Затем все же ставит его на место.
– Правильно,– одобряет это решение один из болельщиков. – Вот это – настоящий джентльмен!
Пяткин снова берет ферзя.
– Вот тебе и джентльмен! – насмешливо восклицает другой болельщик.
– Ну что, ход сделан? – спрашивает Веточкин с коварной улыбкой.
Пяткин ставит ферзя на место.
– Интересно, долго он еще будет ее ощупывать? – интересуется кто-то из болельщиков.
– Как семнадцатилетнюю девушку,– присовокупляет другой.
– Когда я собирался жениться,– делится своими воспоминаниями Ливандовский,– а это был очень ответственный шаг в моей жизни, и ребята уговаривали меня одуматься и не делать глупостей – я и то меньше смыкался.
Роман Степанович берет ферзя.
– Ну, так как? Ход сделан? – снова уточняет Веточкин. – Или еще нет?
– Да, сделан! – кричит Пяткин, сверкая глазами. – Ха-ха! Тюфяки!
Он начинает раскачиваться на задних ножках стула, с каким-то даже торжеством прижимая ферзя противника к своей груди.
– Тюфяки! – кричит Пяткин. – Сделан ход, не сделан! Ребята его, понимаешь, отговаривали жениться! Нам не надо ощупывать семнадцатилетнюю королеву! Нам надо выигрывать! Ха-ха! Выигрывать у тюфяков!
Такой явный успех, как взятие ферзя противника, туманит ему голову.
– Перехаживать не будете? – простодушно улыбается Веточкин.
– Нет, не буду! – ликует Пяткин. – Не буду! Ха-ха! А ты ходи! Посмотрим, брат ты мой, что ты теперь запоешь без ферзя!
Крепко зажав в кулаке фигуру противника, Роман Степанович разводит руки в стороны и, раскачиваясь на задних ножках стула, начинает петь дребезжащим фальцетом:
Сердце красавицы
Склонно к измене
И к перемене…
Веточкин делает свой ход – продвигает пешку на одну клеточку вперед. Улыбка мигом сползает с лица Романа Степановича. Он прерывает пение, обхватывает голову руками и начинает ерошить волосы. Наступает гробовая тишина. Вдруг раздается душераздирающий вопль Ливандовского:
– Вижу! Вижу! Ха-ха-ха! Мат! Да, мат!
Прижимая пальцем очки к носу, Ливандовский трясется от смеха. Пяткин сосредоточенно ставит ферзя на место и восстанавливает прежнюю позицию. Но Ливандовский не позволяет ему переиграть партию. С криком: «Все, все! Ход сделан!» и: «Не надо нам пудрить мозги!» он хватает ферзя и прячет его себе в карман.
Как бы в довершение шахматного позора Романа Степановича, в отдел неспешною походкой входит Юрий Осипович Золоторев – бухгалтер приблизительно одного с Пяткиным возраста. Он высок ростом, полноват, с нежной белой кожей и насмешливыми синими глазами – весь какой-то как бы расплывчатый, текучий, словно к нему применили специальный компьютерный эффект.
Ливандовский радостно кидается ему навстречу.
– Что такое? – застывая в дверях, озабоченно вопрошает Юрий Осипович. – Снова продул?
– Ха-ха-ха! Конечно, продул! – хохочет Ливандовский. – Он же понятия в шахматах не имеет!
– Ах, вон оно что… – понимающе кивает Юрий Осипович, сохраняя на лице невозмутимое спокойствие. – А я-то никак не пойму, что здесь за праздник. Думал, Пяткин прогрессивку выдает. А он, оказывается, опять сел в лужу… Как же это ты снова фраернулся, Роман Степанович?
– Ошибся в дебютных осложнениях,– поясняют болельщики. – Неточно разыграл вариант Дракона в новомалайской защите.
Ливандовский с восторгом подхватывает Юрия Осиповича под локоть и увлекает за собой. Юрий Осипович чинно следует за ним с видом крупного шахматного светила. Ливандовский поспешно восстанавливает позицию.
– Вот смотри! – захлебываясь от счастья, объясняет он. – Этому чурбану кинули жертвяка. Знаешь, насадили на крючок наживку и кинули ему под самый нос: на, чурбан, глотай! А наживка жирная, аппетитная! Не какой-нибудь там пешак, а королева! Ну, у Романа Степановича от радости в зобу дыханье сперло. Он с лету – клац! Знаешь, не как там лещ, или карась – тот сперва понюхает, пососет, прежде чем заглотить. Проверит, не там чего-нибудь несъедобного. А этот – как щука! Хвать с лету, проглотил крючок вместе с наживкой – и на дно. Видишь, сидит теперь, как вареный рак, даже губами пошевелить не может, только ртом воздух хватает. Хорошо, хоть на этот раз ему королеву наживили, а в другой раз он, бывает, и на голый крючок берет.
Юрий Осипович кивает головой – мол, все ясно и жестами призывает Ливандовского умерить столь неуместное веселье.
– А я ведь его предупреждал, чтобы он не брал королеву! – хохочет Ливандовский. – А он взял, баран!
Шахматное светило делает строгие глаза и тихо говорит:
– Ливандовский, прекрати сейчас же!
Затем отступает на шаг от стола и пристально всматривается в хмурое лицо незадачливого шахматиста. Всё смолкает. Юрий Осипович прикладывает руку к сердцу и печально склоняет голову в груди. Его фигура выражает глубокую скорбь.
– Роман Степанович, прими наши искренние соболезнования по поводу твоей очередной продутой партии… – с трагическими оттенками в голосе начинает Юрий Осипович. – Мы все сочувствуем твоей беде. Мы понимаем, что ты очень хороший, очень сильный шахматист, и что вокруг тебя собрались одни тюфяки, такие как Ливандовский и Веня Веточкин, которые даже путем не знают, что такое вариант Дракона в новомалайской защите. И нам тем более обидно, что такой крупный и интересный шахматист, как ты, вновь сел в лужу перед каким-то жалким тюфяком.
Окончив речь, оратор манит Веточкина пальцем:
– Веня, можно тебя на секундочку?
Веточкин поднимется со стула и оказывается рядом со стоящим у окна Юрием Осиповичем. Тот меряет его осуждающим взглядом и укоризненно покачивает головой:
– Нехорошо, молодой человек. Ай-яй! Нехорошо…
– Что нехорошо?
– Нехорошо издеваться над пожилыми людьми. Вот ты когда-нибудь тоже стариком станешь. Приятно тебе будет, когда тебя обыгрывать начнут?
– Так это ж игра,– простодушно улыбается Веня.
– Игра! – на губах Юрия Осиповича появляется тонкая саркастическая усмешка. – Игра…
Он понижает голос – но, впрочем, с таким расчетом, чтобы все его хорошо слышали.
– Ты видишь, что человек понятия в шахматах не имеет?
Веня тактично молчит.
– Так видишь, или нет?
На этот раз Веточкин неопределенно сдвигает плечами.
– Ну, а раз видишь, так и поддайся старику. Надо так: раз-другой проиграл – потом выиграл. Раз другой проиграл – потом снова выиграл. Чтобы у него поддерживался интерес к игре. Чтобы он думал, что тоже играть умеет. А то посмотри, что с ним делается: лицо позеленело, руки трясутся. В прошлый раз, помню, когда он тоже вот так вот семь или восемь партий подряд продул какому-то тюфяку , мы его холодной водой отливали. Да и теперь, того и гляди, придется в мокрые простынки заворачивать. Нет, ты смотри, смотри, не отворачивайся! Ну, видишь? На нем же лица нет. Так же с ним, не ровен час, и удар случиться может. Хватит кондрашка – и поминай, как звали! И понесут старика вперед ногами в белых тапочках! А ведь можно было бы уважить дедулю? Зевнуть ему там, ненароком, ладью или коня. Я знаю, он это очень любит. Тебе ведь не трудно? А ему – в радость.
Роман Степанович, наконец, обретает дар речи и впивается в Юрия Осиповича ненавистным взглядом:
– Вы, тюфяки! – кричит он, брызгая слюной. – Вам чего здесь надо? Вы чего сюда пришли? Негде вам больше, понимаешь, языками чесать?
Юрий Осипович, демонстративно прикрывая лицо рукой, продолжает увещевать молодого человека:
– Вот видишь, что с ним теперь делается? А? Смотри, как у него зенки-то сверкают. Кажется, живьем готов съесть. А все почему? Да потому, что ты опять выиграл у него в шахматы. Вот Ливандовский, например, никогда у него не выигрывает. Он, как воспитанный человек, всегда сделает старику одолжение.
Пяткин судорожно сгребает фигурки с доски.
– Роман Степанович, давай сыграем партийку,– предлагает Ливандовский.
Роман Степанович молча сопит.
– Ты что, боишься?
– Тюфяк!
– Боишься – так и скажи!
Веня, взглянув на часы, уходит в столовую. Когда он возвращается назад, его глазам предстает следующая картина.
Пяткин, с сияющим от счастья лицом, раскачивается на задних ножках стула. В одной руке у него крепко зажат ферзь.
– Веня! – радостно кричит Пяткин, увидев Веточкина. – Ты знаешь этого тюфяка? Вот! Вот этого тюфяка?
Рука с ферзем нацена в лоб Ливандовского. Шахматный стратег сидит перед Пяткиным, уныло понурившись над доской и сдавив свою курчавую голову руками.
– Ха-ха-ха! Этот тюфяк, брат ты мой, мне уже, понимаешь, две партии сдул! Вот, все свидетели! – Роман Степанович обводит рукой публику. – Два ноль в мою пользу! Ну, ходи, тюфяк! Давай, ходи!
На глазах Веточкина «тюфяк» сдувает и третью партию. В этот момент, раздается гудок, возвещающий об окончании обеденного перерыва.
– Ну да, конечно,– с кислой улыбочкой бормочет Ливандовский. – Ты ж только и умеешь, что играть на хапок. В первой партии я тебе офицера зевнул, во второй отдал туру за пешку, а в третьей ты у меня вообще королеву за просто так схватил!
– Не знаю, не знаю! – ликует Пяткин. – Туру, понимаешь, королеву… Нам надо выиграть! Сесть – и выиграть у тюфяка!
Юрий Осипович берет Веточкина под локоть и подводит к окну у стола Пяткина.
– Ну? Видишь теперь, как надо? Вот так должен поступать каждый благовоспитанный молодой человек. Три партии подряд ему сдул. А почему? Ты думаешь, он не мог бы у него выиграть? Конечно, мог! Но он проиграл ему из чувства сострадания. А видел, как грамотно поступил? Сперва слона ему зевнул, потом ладью. А затем взял и ферзя подставил. Вот так вот и ты должен поступать. Ведь для него что главное? Выиграть. А как выиграть – неважно. Видишь, как он теперь счастлив! Теперь у него и работа пойдет веселее, и людям с ним общаться легче будет.
– Ха-ха-ха! Тю-фя-ки! – не обращая внимания на злопыхательства врагов, сияет Пяткин. – Вы с кем играть вздумали? А? Тю-фя-ки!
Он широко раскидывает руки и, раскачиваясь на задних ножках стула, начинает исполнять свою любимую арию:
Сердце красавицы
Склонно к измене,
И к перемене,
Как ветер в ма…
Дверь распахивается и в кабинет влетает Буянов. Пяткин обрывает пение, устанавливает стул на все четыре ножки и с чрезвычайно озабоченным видом начинает складывать шахматы в коробку.
Буянов отдергивает обшлаг своего безупречно скроенного пиджака и бросает орлиный взгляд на часы, засекая точное время. Брови его грозно сдвигаются у переносицы. Пружинисто поскрипывая туфлями, начальник ОНиТ подлетает к столу Пяткина.
– Роман Степанович, у вас совесть есть?
Вместо ответа Роман Степанович извлекает из кармана штанов замусоленный платок, подносит его к носу и, напыжившись, трубно сморкаться.
– Я спрашиваю, у вас совесть есть?
По тону Буянова видно, что он настроен весьма агрессивно. Возможно, ему только что где-то «намылили голову». Так что с ним шутки плохи.
– Вы что здесь за шалман устроили?
Публика начинает потихоньку расползаться. Последним покидает поле боя товарищ Ливандовский. Незадачливый шахматист утирает платком нос и засовывает платок в карман.
– Какой шалман? – уточняет Пяткин, пожимая плечами.
– Какой шалман? – с раздражением восклицает начальник. – Какой шалман!
Теперь он повторяет эту фразу уже не с таким раздражением, но зато вкладывает в нее столько сарказма, что даже твердолобый Роман Степанович вынужден слегка опустить голову.
– Да ведь по коридору же нельзя пройти! Я на втором этаже был – слышу: шум, крики, маты! Думаю, что случилось? Землетрясение? Пожар? Прибегаю в отдел – а это Роман Степанович в шашки играет! Вам что, Роман Степанович, больше заняться нечем? Мало того, что сами работать не хотите, так вы еще сюда своих друзей понаводили! Вы посмотрите, что у вас тут делается! Ведь здесь же так накурено, что к вам без противогаза зайти нельзя! Ведь вы же инженер, человек умственного труда! Я не пойму, как вы вообще можете работать в такой атмосфере! Я, например, как открыл дверь – так чуть и не упал. Смотрю, кругом дым, чад, а в чаду Роман Степанович на стуле раскачивается, песни поет, хохочет. Думаю, что делать? Бежать в пожарную, или звонить в психиатричку? Вы что, Роман Степанович? Разве можно себя до такого состояния доводить? Ну, хорошо, вам на себя наплевать, так ведь кругом же люди работают! На втором этаже у директора совещание идет. Что он подумает, когда услышит, как вы кричите: «Тюфяки?» Да он же завтра нас всех, к чертовой бабушке, с работы повыгоняет!
Буянов с недоумением раскидывает руки по сторонам. Лихо развернувшись на каблуках, он вдруг решительно выметается из отдела. Роман Степанович трубно сморкается в носовой платок и бормочет ему вслед:
– Тю-фяк…
10
Заходит Квашин. С болезненной миной потирая натруженное плечо, он устало плетется к своему рабочему месту.
Старая рана, полученная им в неравном бою за помидоры, в иные моменты его почти не тревожит. В другие же моменты, напротив, болезненные ощущения в плече до того обостряются, что он, случается, не в состоянии и пальцем шевельнуть.
Периоды затишья этой странной болезни, как правило, совпадают по времени с прекращением всевозможных сельскохозяйственных работ. Периоды же ее обострения почему-то припадают на пики трудовой активности.
В последнее время по заводу упорно циркулируют слухи об отправке очередной партии добровольцев на заготовку сена для коров, и плечо Квашина мгновенно отзывается на это острой болью.
Пройдя к столу, Квашин утомленно опускается на стул.
– Владимир Иванович, слыхал новость? – радостно посмеиваясь, сообщает Лаптева. – Роман Степанович сегодня опять Вене в шашки продул!
Квашин кивает головой, чуть заметно улыбаясь – мол, ничего иного он и не ожидал. Пяткин, в приливе творческого вдохновения, начинает яростно скрипеть пером.
– Ты представляешь, что тут было! – хохочет Лаптева. – Веня ему дамку поддал, а потом в сортир посадил. Ну, Роман Степанович упал на пол и начал биться головою об стенки. Вызвали пожарную машину, начали его холодной водой отливать. Юрий Осипович его в холодные простыни заворачивает, Ливандовский искусственное дыхание делает. Ага. А он позеленел, как рак. Все, думаем, амба Роману Степановичу, сейчас его кондрашка хватит. Когда влетает Буянов, да как накинется на него! Тут Роман Степанович сразу и ожил. Простыни с себя срывает, хватается за авторучку – и давай мемуары строчить!
– Без-дель-ники… – шипит Пяткин. – Разгильдяи… Я тут, понимаешь, работой завален, некогда, брат ты мой, в гору взглянуть, а они сидят, баланду травят…
Он злобно хватает телефонную трубку, дрожащею рукой накручивает диск.
– Матрасный? А? Да! Где там у вас, поднимешь, Добрынин? А? Мне срочно нужен Добрынин! Давай его сюда! Добрынин? Так что там у тебя, понимаешь, с демобязательствами? Почему до сих пор не висят на доске? А? Ничего не знаю! Да. Неграмотный! Обязательства должны висеть на доске! Черт знает что, понимаешь… Ты мне когда, понимаешь, форму 3-Ге27-КБ принесешь? Раз-гиль-дяй! Чтоб форма была немедленно! Все!
Он швыряет трубку на рычаги и снова хватается за авторучку, сосредоточенно шевеля фиолетовыми губами. Лаптева смотрит на своего коллегу, как на сумасшедшего. Затем поднимает телефонную трубку и подносит ее к своему уху. Тишина… Она удивленно поводит плечами и, не отнимая трубки от уха, задает Пяткину вопрос:
– Роман Степанович, вы что, белены объелись?
– А что такое?
– А вы не понимаете? Нет, я вижу, вам действительно нельзя с Веней в шахматы играть. Правильно Юрий Осипович говорит: еще несколько партий проиграете, и сами с собой здороваться начнете.
– Да что такое? – рычит Пяткин. – Я вас не понимаю! Не мешайте мне работать!
– Да все вы отлично понимаете. С кем это вы только что по телефону говорили?
– А вам какое дело? Вас это не касается!
– Да будет вам уже из себя клоуна-то корчить. У нас же все телефоны с утра отключены.
– Это у вас отключен,– возражает ей Пяткин. – А мой работает.
– Да как же он может у вас работать, Роман Степанович, а? – втолковывает ему Лаптева. – Вы сами подумайте, что вы такое тут плетете. Или вы нас всех за дураков считаете? У нас же телефоны параллельные.
– Ну, все, все! – сердито машет не нее руками суперспециалист. – Некогда мне тут с вами, понимаешь, языком чесать! У меня вон работы по горло!
Великий труженик приставляет к горлу ребро ладони. Затем приникает грудью к столу и начинает строчить пером по бумаге.
Людмила Ивановна, шурша платьем, поднимается со стула и с веселой улыбкой на крашенном лице, направляется к столу Пяткина. Она протягивает руку к его телефонному аппарату, дабы уличить во лжи. Но Роман Степанович не позволяет ей этого сделать. С криками: «Не дам! Не троньте!» и: «У вас имеется свой аппарат!» он обхватывает телефон обеими и прикрывает его грудью.
Лаптева возвращается на свое место.
– Веня, у тебя телефон работает? – интересуется Людмила Ивановна.
Веточкин снимает трубку.
– Нет.
– А у тебя, Владимир Иванович?
Квашин подносит к уху трубку.
– Тоже нет.
– И у меня не работает,– посмеивается Лаптева. – А у Романа Степановича – работает! Вот как вы думаете, парни, может такое быть?
– Конечно, может,– флегматично сдвигает плечами Квашин.
– Да что это такое! – взвивается Пяткин. – Работаете у меня, понимаешь, телефон – не работает! Вам-то что до того? Вы лучше за собой следите! Вон Квашин, понимаешь, разгильдяй, никак банный метод внедрить не может! А что его там внедрять? Да поручили бы эту работу мне, я бы его – тьфу! – в два счета, понимаешь, внедрил бы!
Людмила Ивановна дает Пяткину деликатный совет:
– Роман Степанович, вы лучше нос утрите.
– А вы не оскорбляйте! Вы лучше делом займитесь, делом! У вас блокнот есть? Вот и записывайте туда свои вопросы!
На какую-то секунду даже языкатая Лаптева теряет дар речи.
– Ага! Так у вас нет блокнота! – кричит Пяткин, торжествуя. – А у меня есть!
Он выхватывает из кармана блокнот в потрепанном красном переплете и начинает размахивать им над головой:
– Вот мой блокнот! Я знаю, куда иду! И я вижу перед собой перспективу! А вы разгильдяи! Вон Квашин, понимаешь, вчера на работу на целых три минуты опоздал!
Ему так и не удается закончить пикировку на этой оптимистической ноте: дверь распахивается и в кабинет входит Иван Иванович Добрынин. При его появлении Лаптева, Квашин и Веточкин разражаются неудержимым смехом. Причем если Лаптева кудахчет, как курица, то Владимир Иванович хрюкает – солидно, степенно, делая между своими хрюканьями равномерные интервалы. Что же до Веточкина, то он хватается за живот и падает грудью на стол.
Видя, что дело принимает нежелательный оборот, Пяткин поспешно прячет блокнот. Он молча хватает свой рабочий инструмент и начинает с воодушевлением трудиться.
Добрынин оторопело застывает у порога.
– Что такое? – поражается он.
– Иван Иванович,– сквозь смех и слезы, спрашивает у него Лаптева,– ты, что такое только что по телефону Роману Степановичу наговорил? Он до сих пор в себя придти не может.
– Ничего я ему не говорил! – дается диву Добрынин.
– Как это не говорил? – смеется Лаптева. – Мы все слышали, как он только что тебя по телефону чихвостил.
– Не может быть. Вы что-то путаете.
– Ничего мы не путаем. Спроси у него сам.
– Роман Степанович,– с мягкой улыбкой спрашивает Иван Иванович,– Чего они от вас хотят?
Пяткин, сердито насупившись, скрипит пером.
– И знаешь, что самое интересное? – смеется Лаптева. – Нигде на всем заводе, кроме ставки фюрера, телефоны не работают. А у Романа Степановича работает. Ага. И он чистит тебя на все корки! Представляешь?
– А,– улыбается Добрынин. – Бывает. Особенно после крупного поражения. Наверное, сегодня опять продул?
Квашин утвердительно наклоняет голову.
– Ра-гиль-дяи! – рычит Пяткин.
Добрынин, все еще сохраняя добродушную улыбку, уточняет:
– На кого это вы так, Роман Степанович?
– На тебя!
– Не понял!
– Разгильдяй! – со зверскою рожей скрежещет зубами Пяткин. – Ты когда, понимаешь, уже вывесишь демобязательства?
– А в чем дело?
– Бездельник! Мне нужно, чтобы обязательства висели на доске. Кто с кем соревнуется! Как соревнуется! А то привыкли, понимаешь, работать тяп-ляп! Пустили, понимаешь, работу на самотек!
– Да что такое? – никак не может понять Добрынин. – Какая муха вас сегодня укусила?
Пяткин с размаху бьет ладонью по столу:
– При чем здесь муха? Я говорю, что вы пустили работу на самотек!
– Ну, знаете ли…
– Вы не умеете работать! – гремит трудяга, сердито сверкая глазами за толстыми линзами очков. – Да если бы я был, понимаешь, начальником матрацного цеха, у меня бы работа так и кипела! У меня демобязательства уже давным-давно висели бы на доске!
– И что бы это вам дало?
– Неважно! Важно то, что они висели бы на доске!
– Да что вы уперлись в эту доску, как баран в новые ворота,– не выдерживает взятого тона и всегда корректный Добрынин. – Вы лучше пройдитесь по цеху и посмотрите, в каких условиях люди работают.
– Еще чего!
– Так зачем вы тогда вообще сидите на этом стуле? Чтобы бумажки собирать?
Роман Степанович задиристо приподнимает свой чернильный нос:
– Да, чтобы бумажки собирать! Научились тут, понимаешь, болтать – а работать не умеют! Долго ли там, что ли, понимаешь, организовать, чтобы кто-нибудь на бланках обязательства накатал? А потом подошли к своим людям: «Вася, подпиши», «Миша, подпиши», как это повсюду делается. Те подмахнули – и порядок. Вывесили на доске – и всем хорошо. И у нас мероприятие выполнено, и вас никто не дергает!
Роман Степанович откидывается на спинку стула и, покачиваясь на задних ножках, удовлетворенно похлопывает себя ладошкой по животу.
– И кому нужны такие обязательства?
– Не знаю, не знаю! Не грамотный. Нам пришло указание сверху. С нас требуют. И мы жмем!
– А если вам придет указание сверху по воробьям стрелять? – интересуется Иван Иванович. – Что тогда?
– Значит, будем стрелять! – не секунды не колеблясь, отвечает Пяткин.
– Да вы что, Роман Степанович?
– А я говорю,– решительно стучит кулаком по столу Пяткин,– что если нам придет указание сверху стрелять по воробьям – значит, будем стрелять по воробьям, и баста! И нечего тут, понимаешь, демагогию разводить! Там сверху виднее!
– А если сверху прикажут прыгать вниз головой с третьего этажа?
– Будем прыгать!
– Однако... Ну, а если я откажусь прыгать с вами?
– Значит, ты несознательный элемент! Ты – против нашей народно-демократической власти!
– А вы, Роман Степанович,– тихо уточняет Добрынин. – Вы за нашу народно-демократическую власть?
– Ну, все, все, хватит,– деловито обрывает его Пяткин. – Работать надо, работать. Тут дел, понимаешь, невпроворот, некогда в гору взглянуть, а они болтовней занимаются. Воробьи тут всякие и прочее такое. Против народно-демократической власти, за народно-демократическую власть… Вон у меня на столе бумага срочная лежит. У меня работы по горло.
Пяткин придвигает к себе «срочную» бумагу и погружается в работу. Добрынин смотрит на него, как на идиота. Лаптева, посмеиваясь, говорит:
– Он у нас как Александр Дюма, каждый день по одной главе пишет. Роман Степанович, вы когда нобелевскую премию в области литературы получите, купите нам хоть сто грамм кофет?
– Каких тебе? – спрашивает Квашин.
– «Мишка на севере – белка на юге».
– Черт знает что,– бормочет Пяткин, хмуря брови. – Понабирали, понимаешь, в отдел баб…
– Роман Степанович,– говорит Добрынин,– а я ведь к вам по делу пришел! Буянов сказал нам провентилировать вопрос о двух штатных единицах на уборщиц. На одной у нас числился Павел Корчагин, а на другой работала Степаненко Дуся Ивановна. И обе единицы вы сократили...
– А ты форму 3-Ге27-КБ, понимаешь, принес?
– При чем здесь эта форма? Я сейчас веду с вами речь совсем о другом.
– А при том! Мне, понимаешь, сводку готовить надо! Сводку! Я должен знать, кто, где и на сколько процентов, понимаешь, трансформировался! У меня, брат ты мой, уже все сроки горят! А ты, раз-гиль-дяй, задерживаешь! Вон Лизогуб принес мне форму 3-Ге27-Кб – и порядок!
– А вы, Роман Степанович? Вы уже составили форму 3-Ге27-Кб? – интересуется Добрынин.
– А как же!
– И на сколько процентов вы тут трансформировались?
– На все сто!
– Приятная новость! – одобрительно усмехается Иван Иванович. – Ну, а раз так, то тогда давайте решать действительно нужный для цеха вопрос.
– Не знаю, не знаю! Ничего не знаю! Не грамотный! – открещивается Пяткин. – Мне от Буянова на этот счет никаких указаний не поступало! А форма 3-Ге27-Кб чтобы была! Все!
Роман Степанович достает из кармана носовой платок и трубно сморкается, ставя на разговоре точку.
10
Болтовня Лаптевой навевает тоску. Пыльные стены с лозунгами и диаграммами вызывают апатию. Тот же эффект производят стеллажи, или, как их еще здесь называют, «гробы» с пухлыми папками различных бумаг. Лень и апатия сочатся со всех углов.
Время словно остановилось.
Владимир Иванович Квашин сидит за своим столом, вперив взгляд потухших глаз в пустое пространство. Его полное, рыхлое лицо, его мясистый нос – вся его ленивая, сонная и апатичная фигура источает неисчерпаемые флюиды меланхолии.
Владимир Иванович то и дело болезненно хмурится, осторожно ощупывая правое плечо и щуря глаза с таким видом, как будто ему не мил уже и солнечный свет. Словно он ждет, не дождется, когда же, наконец, уже окончится эта гнусная комедия под названием человеческая жизнь!
Веня Веточкин пребывает в созвездии Козерога. Здесь, на Оранжевой планете, он повстречал прекрасную инопланетянку в полупрозрачном хитоне, с венком благоухающих цветов на кудрявой голове.
Молодые люди полюбили друг друга. Однако на пути возлюбленных возникают всевозможные препоны.
Против их брака восстал ее отец Олл – маг и волшебник, верховный жрец могучего бога Ну. Начала строить козни ревнивая соперница Алёны царевна Тананита. Сделал несколько неудачных попыток расправиться с Веточкиным коварный брат Тананиты, царевич Тэнн.
На большом совете было решено принести Веню Веточкина в жертву богу Ну.
С помощью друзей Алёны, Веточкину удалось бежать из башни Забвения. Переодевшись в платье странствующего монаха, он прокрался в замок Орр и похитил Алёну. Молодым людям посчастливилось прорваться на космодром, и они уже двигались по длинному, как пенал, коридору космовокзала к стоящему на старте «Водолею», когда стеной проем раздвинулся, и на них напали инопланетяне в прозрачных шлемах.
К настоящему моменту Вениамин Веточкин ведет с ними неравный бой.
Пяткин, как и всегда, занят работой. Весьма срочной и весьма ответственной работой. Жизненно важной и необходимой для всего завода! А, может быть, даже и для целого государства!
Несколько месяцев назад Людмила Ивановна, шутки ради, взяла, в отсутствие маститого прозаика, несколько увесистых папок с его стола и задвинула их в «гроб». К ее удивлению, Пяткин так и не обнаружил пропажу. С тех пор Людмила Ивановна регулярно пополняет «гробы» бессмертными творениями классика, а тот, не замечая этого, продолжает плодить бестселлеры.
Уборщица матрацного цеха, Варвара Петровна, несмотря на сложную международную обстановку, так до сих пор и не навела порядка ни в бытовках, ни в туалетах.
Главный кутюрье, Валерий Павлович Рябоконь, все же проявил высокую сознательность и нарисовал для Романа Степановича диаграмму роста матрасов, лифчиков и кенгуру.
Коллектив участка губных гармошек, возглавляемый паном-товарищем Лизогубом, в настоящий момент занят проведением стихийного митинга, на котором рабочие смело критикуют начальство за всевозможные упущения и недостатки, в точном соответствии с последними резолюциями Партии и правительства, а также берут на себя повышенные обязательства: перевыполнить план выпуска губных гармошек в 17 раз!
Буянов, как представитель «Белого дома», является на митинг с небольшим опозданием и, с места в карьер, вступает в острейшую полемику с наиболее буйными и психически неуравновешенными ораторами. Получается очень здорово: демократия на участке губных гармошек так и бурлит!
Вал стихийных митингов катится по опаленной гражданскими войнами и революциями стране, круша все старое, отжившее, наносное. Вся страна, по указанию великого товарища Чена, дружно развернулась на 180 градусов и уверенной поступью движется вперед. Тот, кто не сумел в очередной раз прозреть, трансформироваться, идти в ногу со временем, выбрасывается за борт истории, как никому не нужный балласт.
Михаил Григорьевич – в самом эпицентре происходящих в стране катаклизмов. Через него движется бумажный вал всевозможных отчетов, графиков, встречных планов в вышестоящие инстанции. Оттуда – еще выше. Все выше и выше. И так – до «гробов» самого наивысшего уровня!
Сверху нисходит встречный поток инструкций, решений, постановлений – манна небесная для чиновников всех мастей.
К трем часам дня, в самый пик бурления демократии на участке губных гармошек, у кабинета Михаила Григорьевича скапливается небольшая группа товарищей. В их числе и девушка с экономическим уклоном. Узнав от Людмилы Ивановны, что Буянова «засосала текучка», большинство из них вскоре рассеиваются в различных направлениях. Девушка же с экономическим уклоном проявляет настойчивость и продолжает ожидать начальника ОНиТ в коридоре.
В начале пятого появляется Буянов и уединяется с молодой посетительницей за оббитыми кожей дверьми своего кабинета.
У Романа Степановича возникают кое-какие вопросы по композиции и идейно-психологическому содержанию его творений. Ему необходимо наметить для себя перспективу, определить главное, стержневое. Понять, так сказать, куда следует идти. И зачем туда идти.
Понятно, что никто не может знать этого лучше, чем пан-товарищ Буянов. С ним-то и следует посоветоваться.
Обыкновенно, Роман Степанович захаживает к Михаилу Григорьевичу за всевозможными советами за две-три минуты до окончания рабочего дня. Но на сей раз этот плодовитый прозаик, автор «Кодекса демократа-судостроителя» и других нашумевших произведений, решает сделать это пораньше.
Оторвавшись от писанины, Пяткин бросает на Лаптеву строгий взгляд поверх круглых очков, крякает, словно селезень и трет нос измазанным в чернила пальцем. Затем неуклюже выползает из-за стола, прихватывает с собой кипу каких-то бумаг и, покачиваясь в пузырящихся на коленях штанах, направляется в кабинет начальника. Дверь в отдел остается распахнутый. Не проходит и минуты, как Буянов, легонько подталкивая Романа Степановича в спину, выставляет его за дверь.
Пяткин пересекает коридор и останавливается на пороге своего отдела. Он задумчиво кривится и скребет у себя за ухом пальцем, весь во власти творческих идей. Затем открывает рот, чтобы задать какой-то вопрос. Но, обнаружив, что Буянова уже нет, разворачивается на 180 градусов, наклоняет вперед свою твердолобую голову и вновь ломится к начальнику.
На сей раз Буянов, по-дружески обнимая ретивого подчиненного за плечи, вводит его в родной отдел. При этом он согласно кивает головой и говорит: «Хорошо, Роман Степанович, хорошо. Делайте, как находите нужным. У меня нет никаких возражений». После чего уходит, плотно прикрыв за Пяткиным дверь.
Роман Степанович вновь принимается за прерванную работу. Людмила Ивановна, посмеиваясь, говорит:
– Ну, все ребята, держись! Только что к Буянову пришла молодая девица на высоких каблуках, в сарафане выше колен. Ноги – во! Брови – во! Объем талии – 37, груди – 99 с половиной. Нога на ногу закинула и говорит: я все знаю, все умею и на все согласная. Берите меня к себе, не пожалеете. Буянов и разомлел. Заперся с ней в кабинете и смотрит на нее маслеными глазками. Уже пол дня о чем-то шепчутся! А о чем – никто не знает. Кто ни придет к нему, всем говорит: «Приходите завтра, я сегодня занят, у меня срочная работа». Теперь Квашин всех своих любовниц побросает, на нее одну смотреть будет. У Романа Степанович с утра работа не ладится, каждые три минуты в кабинет к Буянову ползет. Буянов его взашей выталкивает, а он все лезет, лезет. Нехорошо, Роман Степанович, нехорошо. Работать надо, работать, а не на молоденьких девочек глазеть. Люди из кожи вон лезут, землю зубами грызут, только чтобы государственный план перевыполнить. Вон Квашин уже совсем изнемог, на нем прямо лица нет, играет в козла и за себя, и за того парня, а вы все на девочек заглядываетесь. Ага. Ну, пусть Веня уже шею набок свернул и весь как на иголках сидит – ему-то простительно, он еще в том возрасте, когда женщинами интересуются. Но вы-то, вы-то куда смотрите, а? Ведь вы же уже дедушка, у вас правнуки есть! Нет, вы в бумаги не прячьтесь, вы скажите всему трудовому коллективу, куда вы смотрите? Скоро в отделе уже совсем работать будет некому. Все Лаптева! Премию начислять – Лаптева. Сводки составлять – Лаптева. Форму 5Бр готовить – а ведь это же ваша прямая обязанность, Роман Степанович! – так тоже Лаптева! Нагрузили меня, как ломовую лошадь, и помыкают. Вы когда уже мной помыкать перестанете а, Роман Степанович? Вот какая я дурочка, все мне удивляются! Чернобривцева мне говорит, что она, на моем месте, никогда бы за Пяткина не работала. А на меня что ни на навешают – я все делаю. Поговорю, поговорю, и опять делаю, потому что душа у меня мягкая, как пуховая перина. А нужно жестче быть. Жестче! Зарыться с головой в бумаги, как Роман Степанович, и сидеть, скрипеть, скрипеть пером. А что? С волками жить – по-волчьи выть!
У Владимира Ивановича, от духоты, безделья и нескончаемой трескотни Людмилы Ивановны, начинает побаливать затылок. Веня Веточкин тупо рисует чертиков на листке бумаги – он уже избороздил все просторы Вселенной, победил всех своих врагов и теперь, кажется, попал в некую черную дыру, где время застыло в неподвижности, как вода в стоячем болоте. Наконец Людмила Ивановна, взглянув на часы, достает круглое зеркальце и начинает пудрить нос. Гудок застает ее на проходной, причем она обходит Квашина почти на целый корпус!
Веня Веточкин также входит в тройку лидеров, преследуя эту парочку по пятам.
Вместе с гудком в группу «Центр» заходит Юрий Осипович и с улыбкой предлагает Роману Степановичу:
– Ну что, тренировочная груша? Преподать тебе урок?
Этой ночью Владимиру Федоровичу приснился странный сон: загорелся участок разведения страусов и кенгуру. Бедные животные в испуге метались по заводу, а за ними гонялся оживший товарищ Дэн и палил во все стороны из револьверов. Из горящего здания выскочил Павел Корочагин с тетей Дусей на руках, и товарищ Лизогуб играл при этом на губной гамошке, причем Буянов, Пяткин и Лаптева, хлопая в ладони, распевали:
Гори, гори ясно,
Чтобы не погасло.
Проснулся Квашин с тяжелой головой, хмурый и раздраженный. Бред какой-то, подумал он, выползая из-под одеяла.
Начинался новый трудовой день.
***
ДДД - Добровольная Демократическая Дружина.
Это интересно!
Какими мы уже не будем, повесть
Из жизни приматов, рассказ
Любви - каюк! пародийные стихи
Нажмите комбинацию клавиш CTRL-D, чтобы запомнить эту страницу
Поделитесь информацией о прочитанных произведениях в социальных сетях!