Батюшка, благослови

Окончание

* * *

Михалыч знал Леву давно. Лев Моисеевич был известен, как честный человек и надежный партнер, но солидным банкиром он стал не сразу. Его первый коммерческий успех был связан с выгодной покупкой большого пакета акций предприятия «Московская Канализация» и ее дочерней фирмы по производству туалетной бумаги под тем же названием или сокращенно «МК». После удачно проведенной кампании в вагонах московского метро, фигура очаровательной блондинки на рекламном плакате с приспущенными сзади трусиками и надписью: «То ценю в тебе «МК», что бумага так мягка…» и логотип совместного предприятия стали хорошо известны всем москвичам и гостям столицы, а котировка акций компании быстро пошла вверх. Следуя пословице, что деньги не пахнут, Лев Моисеевич основал коммерческий банк под звучным названием «Реструм», от английского слова rest-room и открыл сеть магазинов по скупке и продаже антиквариата.

Михалыч познакомился с банкиром у Осетина. Лева регулярно захаживал в подпольный магазин у Киевского вокзала в поисках чего-нибудь особенного. Они нередко втроем дегустировали коньяки и вина перед тем, как приступить к делу – просмотру новых поступлений из числа икон, книг и картин. Но более всего Льва Моисеевича интересовал ювелирный антиквариат для своих недавно открывшихся магазинов в Москве, Париже и Лондоне. Одному Богу было известно, как ему удавалось договариваться с таможней.

После похорон отца Игнатия Михалыч почти не выходил из своей московской квартиры, не включал телевизор, и лишь иногда читал в газетах журналистские расследования о «жестоком убийстве известного московского хирурга».

«Только доходит до серьезного дела, до больших денег, – раздражался Михалыч – сразу вылезают Моисеевичи, Осетины, Ахмеды, да Коноваленко (газетчики раскопали, что Алексей Викторович принял фамилию отчима, а по матери он был Рейзенштрайх). А где же наши кондовые, сыромяжные, лаптежные бедолаги?

Как говорил старшина моей роты: «В нетрезвом виде водку пьянствуют». Две империи пропили – царскую и советскую, а теперь на обломках самовластья похмеляются».

Иметь дело с банкиром из «Реструм» Михалыч не желал: «Этот знаток будет продавать церковную утварь рядом с туалетной бумагой. А Осетин – три шкуры сдерет, не оставив сиротам ни рожек, ни ножек».

Шли дни за днями, а начатое уголовное расследование о пропаже монастырской казны топталось на месте: два главных свидетеля отец Игнатий и Алексей Викторович покоились на кладбище, диктофонная кассета была в руках Ахмеда, а копия лежала у Гвоздева в сейфе. Михалыч с «подпиской о невыезде» наотрез отказывался от всех обвинений.

Но однажды вечером раздался звонок.

– Здравствуй, Михалыч! С тобой говорит генерал-майор Гвоздев. Помнишь alma mater? Студенческие отряды? Мы виделись с тобой на встрече выпускников в прошлом году. Припоминаешь?

– О здорово, Гвоздь! Ты сейчас большой человек. Как поживаешь? Не страшно смотреть на наш грешный мир с высоты Олимпа?

– Иногда, скажу по правде, страшновато, но не за себя – за грешный мир. А ты все думаешь об устройстве сиротского фонда?

– Ты хорошо информирован. Читаешь мысли? У вас в «конторе» есть такая служба?

– У нас есть разные службы. Кстати, не хочешь послушать голос отца Игнатия в реанимационной палате, где он с тобой беседует на благотворительные темы.

– Хочешь шантажировать?

– Нет.

– Тогда зачем звонишь?

– Нужно встретиться для серьезного разговора.

– Когда?

– Чем скорее, тем лучше. Подъезжай на метро, на станцию «Белорусская кольцевая» в центре платформы через час. Успеешь?

– Успею. Сухари и смену белья брать?

– Пока не надо. Я скажу, если понадобятся.

Сухо поздоровавшись на платформе, бывшие студенты вышли из метро и побрели вниз по улице. «Боже мой, – подумал Михалыч, – тридцать лет назад в стройотряде я учил его, как надо правильно держать совковую лопату на разгрузке щебня, а теперь он дает советы по государственным вопросам».

Гвоздев достал из дипломата бумаги в прозрачной папке и протянул Михалычу.

– Здесь список всех православных гимназий, школ, детских домов и пансионов России. Если поможешь хотя бы нескольким, найдешь много за себя молитвенников.

– А ты сам-то, когда к Богу обратился, товарищ генерал?

– Меня с детства в храм водили, не в пример некоторым наставникам, которые пошли в семинарию после комсомола.

– А разве не может Бог даже из камней воздвигнуть детей Аврааму?

– Ты прав, Михалыч, но сейчас разговор не об этом. В бумагах найдешь адрес банка, куда нужно доставить антиквар. Положишь все на хранение. После описи и оценки получишь деньги. Банк надежный, они в «конторе» крышуются. Майору передавай от меня привет. Мы с ним по Чечне знакомы. Я ему жизнью обязан – он нашу группу на вертушках их ада вывез.

* * *

– Ваше Святейшество, возьмите трубку. Президент!

Патриарх отложил книгу с золотым обрезом и закрыл кожаный переплет. Поднял глаза к образу Пресвятой Богородицы, благословился и взял трубку.

– Алло, Владимир Владимирович?

– Да, Ваше Святейшество, с Вами говорит президент. Благословите, Владыко!

– Бог благословит Вас и все Ваши благие дела! Поздравляю Вас с наступающим Священным праздником и желаю доброго здравия и многая лета на службе дорогому Отечеству!

– Благодарю Вас, Ваше Святейшество. Примите взаимные поздравления от моей супруги, детей и меня. У нас есть неотложные вопросы?

– Извините за то, что отнимаю у Вас драгоценное время, но мы пока не получили ответа на наше письмо по поводу Ниженских церковных ценностей, а ситуация требует срочных действий.

– Мне докладывали вчера о происходящем, и я не вижу оснований для беспокойства. Ситуация контролируется, и в ближайшее время Вы получите всю информацию, Ваше Святейшество.

– Есть сообщения, что ценности покинули страну и находятся в руках Зарубежной Церкви. Это верно?

– Это лучше, Ваше Святейшество, чем захват монастырской казны чеченскими бандитами. Такой вариант был, и мы смогли его предотвратить. Теперь нам нужно, опираясь на наших людей, сблизить позиции с зарубежными православными, и, я думаю, тогда не только Ниженские ценности, но и более важные вопросы перейдут в область государственного ведения.

– Да, Владимир Владимирович, очень мудро. И Мы тоже работаем в этом направлении и надеемся вскоре Вам лично изложить наши соображения.

– На следующей неделе, Ваше Святейшество, мне придется выступать на Всемирной конференции в Женеве. По завершению я планирую немного покататься на лыжах. Не смогли бы мы встретиться и обсудить ряд вопросов в Вашей швейцарской резиденции, как говорится, келейно?

– Ну что Вы, Владимир Владимирович, какая это резиденция! Скромное прибежище сирых.

– Да, да, Ваши заслуги перед Отечеством достойны гораздо большего. Я был искренне рад общению с Вами, Ваше Святейшество. Прошу святых молитв. До скорой встречи в предгорьях.

– Храни Вас Христос, Владимир Владимирович!

* * *

Бык выписался из больницы и уже вторую неделю обмывал свой новенький «КАМАЗ». Его приятель по прозвищу «Поэт» сопровождал лихого «водилу» по всем пивным.

«Прочти что-нибудь», – говорил Бык в очередной прокуренной забегаловке. Поэт вставал со стула и на все заведение читал:

«Рваная рубаха, вся в наколках грудь,

Я в глубокой речке хотел бы утонуть.

Косточки мои бы общипал карась,

Вся бы жизнь с водою мимо пронеслась».

– Наливай, – утирая слезу, каждый раз гудел Бык.

* * *

Вечером позвонил сосед из деревни.

– Михалыч, у тебя по усадьбе какие-то люди ходят с миноискателем. Хотели у оврага копать, но я спросил в чем дело. Они ответили, что ищут обрыв кабеля. Говорят, твоя теща разрешила им огород осмотреть. Очень подозрительно, Михалыч. По нашим участкам отродясь кабели не тянули.

– Передай моей старухе, чтобы без моего ведома никого не пускала. Я сейчас же выезжаю. Сам тоже присмотри. Магарыч – за мной.

Хорошо ехать в автобусе в пасмурную погоду или в дождь – не душно, не укачивает и голова ясная. Долгая поездка в удобном мягком кресле автобуса всегда располагала Михалыча к раздумьям. В его возрасте отношение к жизни невольно становилось «философским» – по статистике средний возраст мужчины в России 58 лет, а ему уже 59. Значит зажился. Задолжал Родине один годок. Была же при Советской власти, царство ей Небесное, в ходу песенка со словами «… у Родины вечно в долгу».

Однажды, лет двадцать пять назад, жена «потянула» Михалыча к прозорливому старцу. «Любят же женщины у старцев пороги оттаптывать, – вспоминал он, – неймется им, раскрыв рот, старчиков выслушивать, а потом засыпать «умными» вопросами про жизнь и веру». Вот жена и спросила батюшку: «Как быть, батюшка, с Михалычем? Сидит все время дома, нигде на работе не числится – переводы частным лицам на машинке выстукивает. Ему же пенсии не будет». А старец ответил: «Не волнуйся, душа моя, об этом – твой Михалыч до пенсии не доживет».

Тогда – четверть века назад – это было остроумно, но сейчас располагало к размышлению.

Но, в другой раз, много лет спустя, довелось Михалычу принимать в своем деревенском доме, одного известного московского духовника, заехавшего поклониться святым мощам епископа Феодосия и чудотворной иконе Матери Божией Ниженской. В беседе за чаем и пирогами нашла на хозяина откровенность перед необычным человекам, и он стал рассказывать ему о своей жизни. О том, как в детстве от воспаления легких умер его старший брат, которого он очень любил и, как с той поры он не переставал чувствовать какую-то необъяснимую связь с тем загадочным миром, куда ушел его брат.

Перед отъездом духовник сказал: «Так значит, твой брат в детстве умер… Вот тебе, хозяин, мое благословение – не меньше ста лет жить за себя и за брата!»

Вспоминая не раз этот разговор, Михалыч предлагал жене: «Теперь поезжай к другому прозорливцу и спроси, чьё же благословение перетянет».

После восьми часов езды кресло автобуса уже не кажется мягким и удобным, ноги немеют, и как сказал бы какой-нибудь путешествующий американец: «My ass has lost all feeling». Но Михалыч был русский человек, и поэтому выйдя из автобуса в Долбенино он сразу воспринял местную «благодать», которая исходила из–за стен знаменитого ликероводочного завода, а потом растекалась, благоухая и материализуясь, по полкам и прилавкам огромного множества торговых точек. Она наполняла кристаллически-прозрачной субстанцией разнообразные по форме бутылочки с чарующей вариацией местных названий: «Долбенинский сувенир», «Долбенинский бальзам», «Долбенинский эликсир» или просто «Долбенница».

Михалыч и сам был склонен к известному русскому досугу. И он не первый год наблюдал, как немалая часть мужских обитателей Долбенино, пребывая в окружении столь обворожительных напитков, становилась надолго, нередко на всю жизнь, сторонниками их ежедневного употребления и с должной гордостью за свой край и его продукцию присоединялась к нестройным рядам тех жителей, которых непьющая женская часть попросту называла «долбо…бами».

Не нарушая традиции, московский путешественник положил в дорожную сумку несколько пузырей хваленой водки и, перед тем как взять такси до своей деревни, заглянул в одно злачное место в подвале бывшего купеческого дома неподалеку от автовокзала.

В такой поздний час там все еще сидели несколько охмелевших посетителей, которые хотя уже давно выпили свой «эликсир», но продлевали удовольствие покуривая и отхлебывая из кружек, продукт соседнего района – не менее знаменитое, чем местная водка, – моршанское пиво. Завсегдатаи даже не взглянули на Михалыча – так они были увлечены тем, что происходило в баре. С пенной кружкой в руке недавний пассажир присел за свободный столик и, осмотревшись, ахнул – посередине забегаловки стоял «поэт» и хмельным голосом декламировал свои вирши.

Я в этот лучший из миров

Явился духом не готов,

Была зима, мели метели,

Мать понесла меня к купели.

В духовной бане, то ли дело,

Восстал мой дух, окрепло тело.

Я из пеленок теплых сразу,

Омыл струей попову рясу.

Дамы захихикали, и одна из них спросила: «А у вас что-нибудь серьезное есть?» «Поэт» подозрительно посмотрел на Михалыча и, глотнув из кружки, затянул строчки.

Могуч державный герб Российский

На две простерши стороны,

Как у столетней бабки сиськи,

Его разъехались главы.

Единства праздник в день Казанской

Двуглавой птицей осенен,

И чтобы мало не казалось,

Клюет она со всех сторон.

Теперь иные Бенкендорфы

Благоговеют пред орлом –

Шпион на троне с видом гордым

Немецким блещет языком.

Владелец бара тоже сидел среди завсегдатаев и, скучая, ждал, когда же они, в конце концов, разойдутся. Но услышав стих о «шпионе на троне», он, озираясь по сторонам, встал со стула. С бутылкой «эликсира» в руке хозяин обошел гостей и, разлив за счет заведения по всем рюмкам, сказал: «Ну, господа, давайте на посошок, и – по домам». Однако любительница поэзии никак не могла угомониться: «А кто из поэтов вам ближе всего?»

«А вы сейчас из моих стихов узнаете», – ответил студент и опрокинул рюмку.

Рекою водка две недели –

И он увидел свет в туннеле.

Искрило прямо от копыт,

Рога и хвост – ужасный вид.

Он кинулся от света к тени –

Там мокрый камень, холод, стены,

И в нишах слышен шепот их,

Он бросил камень – шум затих.

Через мгновенье – хохот, гам,

Зовут к себе. «Вот я вам дам!»

Подняв булыжник покрупней,

Он кинул в логово чертей.

«Кидай еще!» – бесенок мямлил,

Твой каждый камень, словно пряник.

Вон два огня горят у стенки –

То черный кот наш пялит зенки.

Перебежит тебе дорогу,

А сразу черт подставит ногу.

Иди погладь его по шерсти,

Кот долго не сидит на месте»

Он подошел к коту поближе:

Мурлычет гад и яйца лижет.

Узрев беду, король подвалов

С шипением клыки оскалил.

Удар ногой. Со звуком смачным,

Кот полетел к «чертям собачьим».

«Ты что пришел сюда буянить?

Тут без тебя хватает дряни!

Не ты ль писал о братьях меньших?

Твои стихи читал нам леший.

На весь рязанский край дремучий,

Ты из поэтов самый лучший.

Ну что молчишь? Здесь нет буфета.

И водки нет, и спирта нету.

Ты можешь выйти вон в те двери,

До скорой встречи в Англетере!»

Михалыч вышел вместе со всеми из прокуренного подвала на свежий воздух, взглянул на ночное долбенинское небо, множеством светил взиравшее на местных ценителей словесности и подумал: "Черт знает что несет этот вечно пьяный студент! Но Боже мой! Как я люблю приезжать в русскую глубинку! Такого звездного неба в столице никогда не увидишь!"

Путешественник накинул на плечо сумку и услышал внутри одобрительный звон бутылок. «Мало ли кто в гости зайдет, – шептали бальзамы и эликсиры, – соседа непременно угостить придется, да и батюшка наверняка заглянет на огонек, приговаривая: «Хватит, хватит, ты куда столько льешь?». Но стоило ему приблизился к «бомбилам» возле автовокзала, как его тотчас же вызвался «подбросить» до деревни суетливый мужичонка, как будто бы давно уже поджидавший Михалыча.

– Обслужу по прошлогодней цене.

– В прошлом году было 200 рублей.

– Поехали.

Михалыч сел на переднее сиденье рядом с водителем.

Ночная поездка по проселочной дороге с незнакомцем располагала по неписанным законам к приятельскому разговору. Но «водила» не желал поддерживать беседы, и это показалось Михалычу странным – мужичок бросал косые взгляды то на пассажира, то на его сумку и всю дорогу упорно молчал. Ни погода, ни урожай, казалось, его не интересовали.

Не доезжая до деревни, «бомбила» внезапно свернул в сторону.

– Постой земляк, мне – не туда. Я еду в Присечное, .

– Сейчас двоих ребят до Глашино подкинем, а после и до твоей деревухи махнем.

Не успел Михалыч запротестовать, как машина остановилась на темной обочине, двери распахнулись со всех сторон, и в тесный салон «Москвича» на заднее сиденье плюхнулись две крепкие фигуры. Один из них ловким движением набросил на голову Михалыча не то тряпку, не то капюшон, а другой прижал шею пассажира узким ремнем к подголовнику сиденья.

«Смотри, не удави, – сказал первый, когда машина поехала, а Михалыч захрипел под накидкой, – он нам живой нужен».

* * *

Генерал Гвоздев запер кабинет изнутри и открыл сейф. На самом дне под секретными папками лежал «упакованный» в кожаную кобуру пистолет системы Макарова – девственная чистота оружия, подарочная гравировка на серебренном адресе, удобная рукоятка. Он вспомнил тот юбилей. Руководство «конторы» отметило его заслуги именным оружием: из пятидесяти лет жизни он половину верой и правдой отдал державе. А вечером того дня в ресторане не было ни единого свободного места. Весь генералитет с Лубянки, высшие чины администрации Президента, руководство контрразведки и Генерального штаба, начальство с Петровки – все «сливки» военного истэблишмента – после троекратного «ура» махом осушили за здоровье боевого генерала мелкие ресторанные рюмки, и едва успев закусить, снова с топотом и громыханием стульев встали, чтобы поддержать еще более раскатистым «ура» очередной тост в честь достойного сослуживца. От густого рева здравицы на столах задребезжали бокалы и несколько раз мигнул свет.

«Хреновая все-таки у чеченов разведка», – подумал юбиляр. «Одного внедорожника с гексогеновой начинкой хватило бы с лихвой, чтобы обезглавить все силовое руководство страны».

Но юбиляр не знал, что ваххабитам этот ресторан в центре Москвы был не по зубам. Скромный двухэтажный особняк стилизованный под русский трактир имел особую конструкцию, а сверхпрочные материалы выдерживали даже прямой ядерный удар противника – по тревоге всё здание целиком опускалось на сотни метров в шахту-бомбоубежище, оставляя фасад и боковые фальшь-стены заведения на поверхности.

Но не все чины высшего эшелона были посвящены в эзотерические тайны выживания «конторы». А генерал Гвоздев был еще только кандидатом в члены руководящего «ордена».

Но после пышного юбилея и вручения личного оружия, Гвоздеву уже не приходилось по долгу «государевой службы» делать обыски, вербовать сексотов, сажать неугодных интеллигентов (крещенных евреев, как острили в «конторе»), стряпать компромат, устраивать «несчастные случаи на дорогах» и нюхать порох в кавказских переделках. Теперь он в романтической позе стоял над картой очередной антитеррористической операции и уверенным голосом отдавал по телефону приказы спецподразделениям. И само собой разумелось, что начальство никогда не ожидало от Гвоздева «самодеятельности» – его фамилия, казалось, соответствовала генетически усвоенной линии поведения профессионального гебиста.

Сентиментальные размышления об обездоленных сиротах были минутной слабостью, а не руководством к самочинным предприятиям. Но когда из банка сообщили, что Михалыч отказался продать монастырскую казну по предложенной цене, всеведущее руководство «конторы» решило, что Гвоздев провалил операцию и, что одного наружного наблюдения за Михалычем уже недостаточно – пора «определять» горе-благодетеля в Лефортово и начинать серьезное расследование. На этом настаивали и в администрации президента.

«Неужели теперь и меня подозревают в хищении исторических ценностей?» – спрашивал себя генерал.

Телефонный звонок вернул генерала в кресло под президентским портретом. Секретарша сообщала, что его срочно вызывает шеф с отчетом о Ниженском кладе.

Генерал поднес к виску замасленный ствол пистолета и представил, как, плавно нажав курок, он снесет себе пол черепа из наградного оружия. «Серое вещество» хлестнёт по портрету гаранта конституции и с кровавыми слезами поползёт вниз по его серьезному лицу, на мгновение задержится на золоченом багете, а затем бесформенной массой шлепнется на лощеный паркет у стены.

Гвоздев опустил руку и, вынув обойму из пистолета, положил оружие под секретные папки в сейф.

* * *

Владыка Сергий открыл глаза и перекрестился лежа, не вставая с кровати. «Нужно обратиться к врачу», – была его первая утренняя мысль. «Поеду в Москву, в кремлевскую клинику. Завтра же. Больше оттягивать нельзя. Болезни на физическом уровне должны лечить специалисты. Медицина угодна Богу. Сегодня послужим молебен, а завтра в путь».

Беспокойство имело основание – несколько месяцев подряд владыку посещало одно и то же тревожное сновидение. Он опустил ноги с кровати на теплый шерстяной ковер ручной работы, подаренный ему в прошлом году делегацией православных палестинцев, откинул в сторону верблюжье одеяло, дар прихожан местного кафедрального собора, снял ночную тунику из мягчайшего греческого хлопка цвета морской волны, преподнесенную ему афонскими монахами, накинул на плечи халат-полотенце из лучшего ирландского льна, освещенное у мощей святого Патрика, взял кипарисовый гребень для расчесывания бороды, привезенный ему отцом благочинным со Святой земли, и направился в ванную комнату.

Келейнику не благословлялось заходить к владыке по утрам – все необходимое отец иеродиакон был обязан готовить с вечера.

В ванной Архиепископ Сергий сам открыл горячую и холодную воду, чтобы наполнить недавно отстроенный бассейн из белого мрамора, пол которого однажды, чудесным образом, в одну ночь стал красно-розовым по всей площади. Только еще два человека кроме владыки знали об этом чуде – келейник отец иеродиакон и участковый следователь. Они вдвоем поднимали монахиню Серафиму со дна бассейна, после того, как она вечером во время уборки, почувствовав себя плохо, споткнулась и, упав в воду, утонула. На следующее утро мрамор на дне бассейна полностью изменил цвет. У архиепископа Сергия сомнений не было – сестра Серафима отмечена особым даром чудотворения.

«Нужно готовить материалы по её канонизации. Начну на епархиальном уровне, а потом, Бог даст, и московский епископат заинтересуется. У какого владыки нет бассейна?»

Он высыпал на дно пакет соли из Мертвого озера и вылил пятилитровую полиэтиленовую бутыль с иорданской водой, положил сотовый телефон на туалетный столик, благословился перед двухметровой мозаичной иконой Крещения Господня, снял монашеский парамант, разделся до нага и, почувствовав легкую усталость и крепко держась за поручни, спустился по теплым ступеням бассейна в объятия освященной воды.

Желание оказаться в московской клинике пропадало – уезжать из намоленного гнезда и ложиться в казенную кровать, пусть даже самой лучшей, но чуждой по духу, светской лечебницы, казалось, слишком неудобным предприятием. В конце концов, после обследования и установления диагноза все будет, как прежде – профессора глубокомысленно пропишут лечение: покой, режим, заморские микстуры, диета, процедуры и сеансы на тренажерах. Все это уже назначалось. Были и ответные «благословения», воодушевлявшие медиков на новые научные изыскания и методики.

Но припомнив навязчивый сон, владыка вздрогнул, и его внимательный взгляд стал просматривать глубины бассейна в поисках непрошенных гостей. Осенив себя крестом еще раз, прямо в воде, и подплыв к мозаичной настенной иконе, он немного успокоился, хотя настроение тревоги осталось.

Каждый раз в том сне ему хотелось закричать: «Это гадкий мираж, я должен проснуться! Я всю оставшуюся ночь простою на молитве!» Но тягостный сон, как крышка гроба, прижимал к постели, не позволяя архиепископу ни пробудиться, ни даже открыть глаза и перекреститься.

Мрачное сновидение каждый раз начиналось и заканчивалось одинаково – после очередной богословской конференции владыка Сергий во главе международной экуменистической делегации посещает московский зоопарк. Мероприятие – часть культурной программы отдела Внешних Церковных связей. Цель визита - осмотреть клонированных динозавров в особом террариуме – гордость столичного мэра и российской генетики. Облокотившись на металлические перила все гости склоняются, чтобы получше рассмотреть рычащих внизу чудовищ, так хорошо узнаваемых по голливудским блокбастерам.

И в этот момент владыка архиепископ громко задает экскурсоводу вопрос: «А чем же этих тварей кормят?» Низкий хриплый голос из-за спины владыки отвечает: «Такими как ты!»

И кто-то внезапно толкает архиепископа с нечеловеческой силой вниз. Он, сделав в воздухе пируэт и, развевая на лету подолом облачения, оказывается верхом на шее одного из хвостатых чудовищ, которое, оборачиваясь, оскаливает трехметровую пасть …

На туалетном столике запел знакомую мелодию сотовый телефон. Сокрушаясь по поводу неуместного звонка, владыка подплыл к краю бассейна и, с опаской оглядывая водный простор позади себя, вышел из бассейна.

«Благословите, владыка!» – раздался взволнованный голос отца Григория в телефонной трубке.

«Бог тебя благословит, дорогой батюшка».

«Простите Христа ради за беспокойство! Срочный вопрос вынуждает меня потревожить Вас. Смута началась в моем приходе. Дело серьезное, боюсь, может перекинутся на всю епархию. Когда благословите приехать?».

«Ну что ж, отче Григорие, лучше всего приезжай сегодня, а то я завтра могу в Москву уехать. По прибытии сразу же доложи келейнику. Ангела тебе хранителя.».

Через несколько часов, утомленный от забот и долгой дороги отец Григорий помогал келейнику во дворе епархиального особняка разгружать из багажника подношения владыке: коробки со снедью и ящики с напитками. Пухлый конверт с ассигнациями, заклеенный и проштампованный церковной печатью предназначался бухгалтеру, а другой, несколько потолще, – лично владыке.

«Ну что там у тебя стряслось, отец Григорий?» – спросил владыка архиепископ, после того, как они, помолясь, уселись за стол в покоях его Высокопреосвященства, и выпили за встречу по рюмке коньяка.

«Беда приключилась, владыка, беда! Без Вашего благословения мне не решить этот вопрос», – отвечал отец благочинный, выдавливая ломтик лимона на бутерброд с осетриной.

«И все опять из-за этого Михалыча. Мало нам было хлопот с его пропавшим кладом, так на этот раз он слух распустил, что у него имеется подлинная икона «Ниженской Божией Матери. Теперь вся округа говорит, что наша икона всего лишь список с древнего чудотворного образа, который якобы хранится у Михалыча».

«Так это слух или правда?» – спросил владыка, снова поднимая рюмку коньяка и раздумывая, за что произнести тост.

«Ваше здоровье, владыко святый!» – поддержал отец Григорий и чокнулся с архиепископом.

«Эту икону Михалычу передал бывший власовец дед Степан. Люди говорят что, он получил этот образ от иеромонаха Василия, бывшего казначея Ниженского монастыря. Степан во время войны служил у немцев, а отец Василий под Воркутой в лагере сидел. Теперь уж они все покойные».

«Они то покойные, – сказал его Высокопреосвященство, – но, к сожалению, их диверсии всё ещё продолжаются, только теперь на духовном фронте».

«Да, владыка, половина моих прихожан против этого Михалыча и говорят, что он хочет нашу чудотворную икону подменить на свой новодел. А другие наоборот ликуют, что наконец Ниженская Матерь Божия явила себя после пятидесяти лет забвения».

«Чего хочет этот Михалыч? За икону деньги получить?»

«Нет, владыка, он говорит, что отдаст её безвозмездно, но требует торжественного чина обретения с крестным ходом от его дома до монастыря и подробного освещением события в прессе».

«Кто-нибудь может подтвердить подлинность иконы?»

«Этот Михалыч икону никому в руки не дает. Но я все таки убедил его показать образ моему знакомому художнику-реставратору из Москвы. И тот заключил, что икона написана в середине восемнадцатого века, а наша – та, что выставлена в храме – точная копия с неё начала двадцатого.

Странные вещи происходят, владыка. Поехал я недавно навестить нашу прозорливую Татьянушку в соседнем селе – вы её знаете – она в молодости у чудотворной Ниженской полжизни на монастырских службах отстояла. Ей в прошлом году сто три года исполнилось. Так она упала мне в ноги и со слезами стала умолять, чтобы я её к Михалычу отвез. Говорит, отвези меня, батюшка, к иконе, чтобы «успеть до смерти приложиться к Владычице».

«Ну и что?»

«Я не смог отказать рабе Божьей. Она вечером приложилась, а на следующеё утро тихо отошла ко Господу».

Владыка протянул руку и выбрал среди закусок и салатов блюдо со свежезасоленными рыжиками. Отец Григорий уже давно заметил на столе грибочки, но не решался приступить первым.

«Да, святых икон на Руси много, – сказал владыка Сергий, – но наша икона – особенная, она чудотворная. Никакие подделки самозванцев не должны смущать паству. Старухи мрут каждый день, и что тут странного? А если этот Михалыч будет сеять смуту и раздоры, то я его от причастия отлучу на год».

«Он и так один раз в год причащается на Пасху».

«Тогда я знаю, куда позвонить, чтобы он здесь иконами не мухлевал».

«А как мне поступить в приходе, владыка? Что сказать православным?»

«Пока ничего не говори. Уже скоро будем икону чествовать. Поговаривают, что Святейший желает на праздник приехать. В этом году паломники со всей России соберутся – недавно фильм по центральному каналу прошёл про чудеса Ниженской Богоматери. Помнишь съемочная группа из Москвы приезжала? Телевизионщики народ борзой – еврей на еврее – всё никак не соглашались на наш сценарий. Но слава Богу, когда им конверты вручили с «немощью», так сразу все дебаты прекратились, спаси их Господи. Но, ты, батюшка, не огорчайся – на праздник всё сторицей окупится.

И знай, что в этот день великое чудо должно совершиться в твоем приходе. Когда народ пойдет с иконой вокруг церкви и направится к сторону монастыря, она на виду у всех молящихся должна замироточить. Вот тогда православные и увидят, чья икона чудотворная из храма Божьего, а чья в избе за печкой висела».

Отец протоиерей опустил вилку с соленым рыжиком на тарелку и посмотрел в глаза владыке. Архиепископ поднялся и вышел из трапезной. Через минуту он вернулся, неся в руке изящный стеклянный пузырек с надписью на бирке: «Святая Земля. Иерусалим».

«Держи, батюшка, масло от гроба Господня. Неделю назад паломники привезли. Сегодня переночуешь у меня, а завтра на обратном пути навестишь отца Иоанна в Долбенино и передашь ему маслице. Он тебе расскажет, как иконы мироточат – батюшке не в первый раз маловеров вразумлять».

Отец благочинный встал и, осенив себя крестным знамением, принял пузырек из руки Его Высокопреосвященства.

* * *

Через полчаса езды молодцы на заднем сидении обмолвились между собой короткими фразами, а один из них, выдавая сильный кавказский акцент, тихо сказал водителю: «Остановись за домом. Когда выйдем - сразу уезжай». Михалыч уже был готов ко всему. В одном только у него не было уверенности – сможет ли он выдержать чеченские пытки.

Пленника выволокли из машины и затолкали в дом. Низкая деревенская изба на окраине села всем своим видом говорила, что она не хотела давать приют чужакам. Печная труба перекосилась, а крыша скорбно просела. Но ничего не поделаешь – смертники разрешения не спрашивают.

Автоматы кучей лежали на русской печке, по всем углам были разбросаны рюкзаки и коробки, окна занавешены плотными пледами, на дощатом потолке висела лампочка Ильича без плафона, по стенам выцветшие фотографии, на полу куча консервных банок, хлеб, бутылки с водой, а у глухой стены, верхом на пуховых подушках, восседал сам командир.

«Ты знаешь, кто я?» - спросила бородатая физиономия, когда Михалыч перестал щуриться от света и осмотрелся.

«Как не знать! Тебя по всем каналам показывают. Ты – Ахмед Шмаляев. За твою голову десять миллионов дают», - ответил Михалыч, удивляясь своей собственной смелости.

«Это хорошо, что знаешь. Значит, мы найдем общий язык».

«На какую тему?»

«Ты не знаешь тему? Мои пять лучших бойцов в засаде из-за тебя погибли, а ты тему не знаешь?»

«Я засады не устраивал. Вас гаишники узнали».

«Сейчас нет времени на расследование. Договор такой: ты отдаешь нам весь монастырский клад, а мы не трогаем твою семью и освобождаем тебя живым и невредимым. Согласен?»

Михалыч молчал. Ему не трудно было представить, какие злосчастья грозят миру, если столько денег попадет в руки этих правоверных горцев.

«У тебя нет времени на раздумье, – продолжал Ахмед – размышлять будешь, когда тебе раскаленную трубу кое-куда вставят».

«Где теща?» – спросил Михалыч.

«Она у тебя в бане на канистре с бензином отдыхает. Один твой неверный шаг и бабушка – в аду».

«Никогда не поверю, – продолжал Ахмед, – чтобы премудрые монахи все яйца в одну корзину положили. Наверняка рядом с твоим домом есть другой тайник. Поэтому мы сначала проверим приусадебный участок и подпол дома. Ты все время будешь с нами. А чтобы в селе ничего не заподозрили, скажешь, что рабочих нанял. Потом поедем в Москву. Ты ведь золотишко там прячешь?»

Глубокой ночью к избе подъехали несколько внедорожников, и вся группа погрузив оружие и боеприпасы, расселась по машинам. Поехали раздельно, и с интервалом в пять-десять минут все машины зарулили в ворота Михалычевой усадьбы в селе Присечное.

Внутри дома всё напоминало огневую позицию, а не привычное место летнего отдыха. Нельзя и шагу было ступить, чтобы не наткнуться на гранатометы, пулеметные ленты, ящики с гранатами. Пленника в наручниках посадили на пол и связали ноги.

«Хорошо подготовились», – решил про себя Михалыч. «Но, кажется мне, они сюда не только ради зарытых сокровищ приехали».

* * *

«Как быстро события становятся историей – Дубровка, Беслан. Провал за провалом. А теперь Присечное! Но нет, наконец-то – мой звездный час! Освободить шесть тысяч заложников с минимальными жертвами в самом центре России и вызволить православную святыню из рук головорезов – это ли не триумф под конец президентства! Сама жизнь открывает предо мной двери на третий срок. Даже если я откажусь от переизбрания, народ сам придет к Кремлю с хоругвями и молебнами и призовет меня! Духовенство предложит возводить в честь события храмы, олигархи соорудят мне новую резиденцию, на телевидении откроется канал «Твой президент – надолго». А Запад еще охотнее станет всасывать из нефтяной соски, и его долларовая отрыжка будет звучать мощным эхом в подвалах Центробанка.

Одно не понятно – зачем дед Ридигер попёрся в самое пекло? Или пропойцы из «конторы» не успели его предупредить, или он захотел сорвать мои лавры. Впрочем, пусть хорошенько в штаны наделает, когда чечены со всех сторон палить начнут. «Спасение Патриарха Алексия Второго президентом Путиным» станет настольной книгой россиян, а я в продолжение темы напишу мемуары».

Однако сообщение на экране монитора озадачило президента: «Дед в безопасности. Боевики с трех позиций держат под прицелом около шести тысяч паломников. Вооружение бандитов – несколько гранатометов, пулеметы и автоматы. В панике затоптан насмерть архиепископ Сергий и 11 человек паломников, 30 верующих ранены, утрачена главная святыня праздника Ниженская икона. Идет поиск. Шмаляев покинул группу и направился в Москву. Ждем приказа о ликвидации террористической группы. Генерал-майор Гвоздев».

«Если бы у меня были такие бойцы как у Ахмеда, – позавидовал президент, – я бы не только в Индийском океане сапоги помыл … Но слава Богу, пока все идет по плану! Двенадцать трупов – это не сто двадцать и не триста пятьдесят. А икону нужно из под земли достать!»

Двери кабинета распахнулись и, слегка прихрамывая, влетел министр обороны. Президент посмотрел на часы. Как всегда точен – с шестым сигналом радио.

«Володя, поздравляю! Когда начало ликвидации?»

Президент не разделял эйфории своего друга.

«Если жертв будет больше ста, пойдешь с пенсией по старости в двухкомнатную квартиру. Спальный район тебе подберут в отделе кадров. А сыну придется на киче пыхтеть от звонка до звонка. Это понятно?»

Но министр пропустил все мимо ушей, он ликовал – план срабатывал. Концепция предложенная аппаратом Минобороны реализовывалась. Ахмед инкогнито покидает Россию. Удар по позициям террористов в селе Присечное наносится с вертолетов термическими зарядами нового поколения, от которых выгорает все – земля, камень, метал… Ни один труп не поддается опознанию. Моджахеды гибнут и сгорают. В награду Ахмед получает Ниженские сундуки с кладом и безопасную старость, затерявшись в мусульманском мире. А президент России торжественно объявляет на весь мир о ликвидации лидера Кавказского сопротивления и его группы. Затем оглашается амнистия ранее осужденным боевикам и конец кавказской войны. Наступает мирный период развития страны, а российский Рузвельт получает от народа безграничное доверие.

«И тебе ничуть не жаль Ниженского антиквариата?» – спросил президент, глядя на сияющего министра. «Если дед узнает об этом, ему придется опять в Швейцарии клинику подыскивать».

«Володя, ты пойми, это добро только чудом не попало в руки красных бандитов после революции. Церковь копила все эти богатства четыре столетия, чтобы большевики смогли на них паровозы за границей купить. Столько народу на телегах по лагерям не развезешь. Если Бог готовил все это для бандитов, какая разница кого они цвета – красные или черные?»

«Серёга, может все-таки пойдешь вместо меня на третий срок? Ты не представляешь, как я устал!»

* * *

Не успело скрыться за лесом первое звено вертолетов, как из-за сосен, обступавших Присечное со всех сторон, появились еще несколько краснозвездных бортов. Они облетели сельский храм и под восторженные крики паломников выпустили огненные языки по трем, уже пылающим домам. А едва гул вертолетов стих, как в село с ревом вкатили десантные гусеничные «самоходки» и взяли в кольцо церковный двор с толпой верующих. За ними потянулись машины скорой помощи и автобусы. Но никто не собирался эвакуироваться – отец Григорий, к недоумению военных, объявил, что крестный ход до монастыря все равно состоится.

Архиерейский хор затянул «Спаси Господи люди твоя…» и верующий народ под охраной десантников двинулся за отцом настоятелем в сторону знаменитой Ниженской обители.

На выходе из села догорала усадьба Михалыча. Проходя пожарище, многие крестились, а женщины всхлипывали.

И вдруг посреди дымящихся обломков дома люди увидели сгорбленную фигуру хозяина. Задыхаясь и кашляя от гари, он прижимал что-то к груди и пытался выбраться к молящимся. Поравнявшись с отцом Григорием, Михалыч выпрямился и, на высоту своих скованных наручниками рук, поднял икону Пресвятой Богородицы. Все остановились.

«Матерь Божия Ниженская нашлась!» – полетело по толпе. «Заступница усердная…» – запел хор, «Мати Господа Вышнего!» – подхватили паломники. Отец Григорий сделал земной поклон перед иконой и принял её из рук Михалыча. Крестный ход тронулся дальше. Не прошли и ста метров, как по толпе опять понеслось: «Икона замироточила! Младенец Спаситель плачет!»

Но Михалыч уже ничего не слышал – санитары укладывали погорельца на носилки, а омоновцы пытались снять с него наручники.

Нетвердой походкой процессию замыкал «Поэт»…

И за дымом невидим,

От напалма невредим,

Нежным шагом ненатужным,

Как на облаце воздушном,

С ликом скорбным полным слез –

Впереди – Исус Христос.

Это интересно!

Николай Довгай

Лапшин против манекенов, ироническая повесть

Николай Пряничников