Gloria Die

Окончание

Глава 29

Со звонницы, оглашая окрестность, разносился перезвон колоколов. Звонаря видно не было и потому мне казалось, что колокола раскачивают не человеческие руки, а порывы ветра, который там – наверху – видимо, был намного сильнее, чем здесь – внизу, в скверике возле Никольской. Опавшая листва, встревоженная ветром, лохматилась и, словно рябь на озерной глади, перекатывалась куда-то в даль – туда же, куда бежали встревоженные звоном люди. Некоторые листики, оторвавшиеся от общей массы, приподнимались над землей и летели так быстро, что даже обгоняли людей. И все это походило на поземку – только вместо снега были листва и люди.

"Куда это они, куда?" – подумалось мне и, вдруг заразившись этим всеобщим стремлением, я побежал вслед за всеми, смутно предчувствуя что-то важное там – впереди.

На самой окраине парка была толпа. Они стояли молча, и я заметил, как ветер шевелит пряди волос на макушках людей. Я протиснулся между ними в самый центр и – замер: на срезе пня лежали аккуратно разложенные человеческие уши, губы и нос. Все это располагалось так, как располагается на человеческом лице, а глаза были нарисованы окурком, который валялся тут же - подле пня. Крови не было. Рядом, в нелепой позе – лицом к земле – лежала женщина, одетая в длинный осенний плащ светло-красного цвета. Полы плаща сбились набок, почти полностью открывая взглядам толпы ее ноги. Разглядеть лицо женщины было нельзя – его надежно хранили от взглядов пышные разметавшиеся волосы.

Я ощутил, как во мне постепенно закипает ужас, и капельки холодного пота покрывают все мое тело.

Вдруг я вспомнил о Венерке. Где она? Мы же только что ехали с нею в трамвае на заднем сиденьи и целовались там исступленно. Куда она делась после того, как мы вышли?

Я хотел что-то у кого-то спросить, закричать, побежать куда-нибудь, но ни губы, ни все мое тело не слушались меня, и я стоял как спеленутый, а ужас все сильнее кипел и кипел во мне.

И неожиданно я различил то, чего не сумел разглядеть сразу, когда прибежал: рука женщины сжимала завернутый в целлофан букетик желтых роз.

Я проснулся и краем одеяла отер влагу, выжатую из меня сном. Ощущение пережитого ужаса еще долго колыхалось во мне, не желая отступать перед окружавшим покоем.

В тот вечер отец, ни о чем не расспрашивая, отпаивал меня крепко заваренным чаем с малиновым вареньем, которым заботливо снабжала нас жена Андриаловича. Силы, казалось бы, навсегда покинули меня: пятнадцатилетний пацан мог бы запросто поломать мне шею. Три дня подряд я пропускал занятия в институте. С того времени прошло уже около двух недель.

Почти каждый вечер и каждую ночь у венеркиного подъезда оставалась та самая иномарка, на которую я обратил внимание, когда в последний раз ходил к ней. Иномаркой оказалось новенькое БМВ седьмой серии. Это был новый автомобиль Кавки.

Я даже не знаю, что я чувствовал все эти дни. Ревность? Нет, я бы не назвал это так. Скорее всего – я ничего не чувствовал. Мне хотелось быть только дома, и только одному, и только в постели. Отец едва уговорил меня начать вновь посещать занятия и, отсиживая в институте положенные часы, не слушая преподавателей, я думал только об одном: как бы быстрее попасть домой.

Несколько раз по очереди заходили ребята и, посидев у меня – приличия ради – несколько минут, уходили, так как говорить со мною об эту пору было совершенно невозможно.

А Кавка словно прописался у Венерки.

Глава 30

Я верю в Бога, но Ему я – не верю. Тем не менее, я иногда посещаю Никольскую церковь: я хожу туда к Варваре. Говорят, что она – Святая Великомученница; что отец-язычник отрубил ей голову – за то, что она уверовала в Христа. Не знаю, быть может, это и правда, но я хожу туда к живой Варваре. Я не молюсь, я просто смотрю на нее, а иногда даже прошу ее о чем-нибудь. За всю свою предыдущую жизнь я просил у нее дважды: один раз – когда отец лежал в больнице, другой – перед самым призывом в армию. Я почему-то боялся службы. Оба раза – я считаю – она мне помогла, потому что – я знаю – у меня с нею особые доверительные отношения.

Варварин придел расположен в левом от входа крыле церкви. На стенах придела развешано очень много ее ликов, но я всегда смотрю только на один – на тот, что находится в центре придела на наклонном киоте, установленном на дубовой подставке.

В правой руке Варвара держит кубок, словно приглашая к причастию, левая – опущена вниз, вдоль платья. Ее голова немного повернута влево и слегка наклонена, взгляд потуплен.

Когда я прихожу к ней, я становлюсь вплотную к иконе и, положив пальцы рук на край киота – едва касаясь его, словно лаская – долго смотрю на ее лицо и руки. Руки у нее совершенно особые – я никогда и нигде больше не видел таких красивых, даже у Венерки. Лицо, если долго на него смотреть, становится совсем живым, а нимб, который художник зачем-то изобразил вокруг ее головы, начинает выглядеть чем-то неуместным и лишним.

В субботу, во время вечерни, я пришел в Никольскую. Я всегда предпочитал именно это время, когда верующие заняты службой и поет хор.

В приделе почти никого не было. Я подошел к Варваре и, как всегда, положил кончики пальцев на край киота. Так мы стояли долго, обволакиваемые звуками то хорового пения, то напевного голоса батюшки, старательно читающего требу.

Я пристально всматривался в варварино лицо и, когда оно совсем ожило, я очень тихо – в третий раз в своей жизни – попросил:

– Помоги. Помоги мне, милая. Ведь ты же всегда помогаешь мне. Ведь ты же не сможешь отказать мне?

И тут мне почудилось – а, может быть, это было и в самом деле так – нимб над головой Варвары начал "мигать": он то исчезал, то появлялся снова, а ее лицо – в момент исчезновения нимба – вдруг меняло свои черты и становилось очень похожим на лицо Венерки. Эти "мигания" длились не менее пяти минут.

Что она – Варвара – хотела сообщить мне?

Следом за мною, когда я вышел за ограду церкви, вышла какая-то блаженная – на вид лет шестнадцати от роду. Хотя, кто знает, сколько ей было в действительности – у блаженных, наверное, нет возраста. Она шла метрах в шести позади меня – не отставая и не обгоняя – словно нарочно. Ее ноги были обуты в старые стоптанные туфли на каблучках, размера на три-четыре больше, чем следовало б. Она шла очень странно: смачно пристукивая об асфальт каблучком и волоча за собою ноги.

– Тук-т-ррр, тук-т-ррр, тук-т-ррр...

Эти звуки отчего-то раздражали меня. Чтобы отвлечься, я стал негромко напевать что-то, но даже это не помогало.

Я обогнул кинотеатр и, круто взяв вправо, попытался оторваться от юродивой, но она, словно привязанная, повернула следом.

И тогда я понял, что ненавижу эту блаженную и что, в сущности, я очень злой человек; что я не чувствую к ней ни капельки участия и сострадания; и что я не могу быть другим, потому что рожден именно таким.

Наконец, она отстала. Я шел вверх по Масанчи и думал. О чем же все-таки хотела сказать мне Варвара?

И я решил опять пойти к Венерке.

Глава 31

Мой приход, казалось, ее ничуть не удивил. Отворив, она оставила дверь открытой – предоставляя мне право закрыть ее самому – и прошла на кухню.

На кухне сидели Кавка и Галка – Венеркина соседка с четвертого этажа.

Венерка и Галка пили коньяк "Казахстанский", закусывая его отбивными с картофелем и салатом из помидоров в сметане, Кавка же только ел. Судя по тому, как он был одет, он собирался куда-то уезжать.

– Посидишь за компанию? – поинтересовалась Венерка и, когда я, кивнув, уже собирался было занять четвертую табуретку, она повелительно скомандовала:

– В ванную сходи вначале – руки вымой!

Я хмыкнул и отправился в ванную и – почти сразу вслед за мною – туда же вошла и она.

– Вот это полотенце возьми, – нарочито громко, так чтобы можно было расслышать на кухне, сказала она, а затем тихо добавила: – Я его убедила, что у нас с тобой духовные отношения. Смотри, не проболтайся.

– Это у нас-то с тобой духовные отношения? – насмешливо поинтересовался я, глядя ей прямо в глаза.

Венерка сверкнула взглядом в ответ и, так ничего и не сказав, пошла на кухню.

Вскоре Кавка поднялся.

– Я к десяти подъеду, – заявил он от двери внушительно – непонятно для кого: то ли для Венерки, то ли для меня.

"Да хоть к девяти подъезжай, морда кавказская", – зло подумал я.

С пол часа мы сумерничали втроем, болтая о всякой всячине. Собственно говоря, болтала одна Галка – мы с Венеркой отделывались лишь односложными восклицаниями.

Затем Галка собралась домой, а Венерка попыталась удержать ее, но она все же ушла.

Вот уже чего не ожидал, так того, что в этот вечер останусь с глазу на глаз с Венеркой.

– Ты знаешь, – обратился я к ней после того, как мы закурили: – А ведь, на мой взгляд, ничего страшного не случилось. Пожалуй, ты даже права.

Я старался придать своему голосу как можно больше естественности.

– В конце концов, – продолжал я: – Вы с ним даже очень друг к другу подходите, а я... – Я немного замялся, подыскивая нужные слова. – Ну, в общем, со мною все в порядке.

Венерка недоверчиво посмотрела на меня.

– Врешь, – жестко сказала она.

– Да нет, я правду говорю, – я все более входил в роль.

Венерка отвела глаза.

С этого дня я стал бывать у нее часто. Это было мучительно для меня, но я чувствовал, что для нее – это тоже мучительно. И мне было приятно сознавать это.

Моему приятелю по институту – Даурену – богатенькие родители подарили новенькую "Хонду" и двухкомнатную квартиру, и мы с ним с удовольствием погрузились в теплое болото разврата.

Шныряя по вечерам на "Хонде" по алматинским проспектам, мы цепляли молоденьких, остервененных временем "телочек" и везли их к нему, и там, предварительно разогрев их легоньким видеопорно и коньячком, "упражнялись" с ними от "А" до "Я".

Почти после каждого такого случая я забегал к Венерке и – в присутствии Кавки и Галки – рассказывал ей обо всем в красках. Видимо, эти "упражнения" впечатляли настолько, что даже Венерка морщилась. Кавка же слушал с заметным интересом. Иногда я – забавы ради – вставлял в рассказ что-нибудь из того, что было у нас с Венеркой, естественно так, что понять это могла только она. Например, рассказик о том, как одна из глупеньких телочек сорвалась из-под меня в туалет справить между делом малую нужду – и как я воздевал в этот момент руки к самому небу. Однажды Венерка все-таки не выдержала и попросила меня уйти и больше не приходить.

А мне было уже все равно.

Глава 32

Довольно долго после этого мы даже случайно с Венеркой не встречались. Казалось, что мы с нею жили на разных планетах. И хотя по вечерам я по привычке часто обращал внимание на свет в ее окнах – ни во дворе, ни где-нибудь в городе мы так ни разу и не столкнулись.

Другой женщины, которая бы смогла так же, как Венерка, заполнить собою мою жизнь, у меня не появилось.

Я полностью отдался учебе и книгам, словно ничего, кроме этого, в мире не существовало. Даже на "культпоходы" с Дауреном я соглашался все реже и реже.

Где-то перед Новым годом я вдруг заметил, что "БМВ" перестало бывать в нашем дворе, но даже это обстоятельство никак на меня не подействовало, тем более, что истинных причин этого я не знал. Мало ли что – может, поссорились: милые бранятся – только тешатся.

Однажды, в одно из февральских воскресений за мной заехал Даурен: позвал за компанию с ним проветриться на барахолку.

Немного – ради удовольствия, – покружив по городу "на рысях", мы осторожно припарковались в самом однообразном и взбаломошном месте города.

Подхваченные людскими потоками, мы с Дауреном долго и безвольно кружили по всем углам рынка, пока, наконец, водоворот не притиснул нас – нос к носу – к Венерке и Галке. Обтекаемые галдящими волнами, попеременно дергаемые в разные стороны, куда-то торопящимися Галкой и Дауреном, мы с Венеркой, сцепившись за руки, чтобы толпа не разлучила нас раньше времени – смогли поговорить.

– Ты чего так плохо выглядишь? – как всегда, бестактно задал я ей свой первый пришедший на ум вопрос: – Ты что, больна, что ли?

– Да, больна, – спокойно отреагировала на это Венерка: – У меня грипп совсем недавно был.

Она действительно выглядела плохо: без косметики и словно невыспавшаяся.

– Ты почему ко мне не заходишь? – спросила Венерка, вопросительно глядя мне в глаза.

Можно подумать, что это вовсе не она выгнала меня когда-то. Я хотел было нагрубить ей как-нибудь и, уже открыв для этого рот, остановился – мне стало ее жалко – и вместо грубости я сказал совсем другое:

– Да, понимаешь, занятия в институте. Завалили нас по самое горло.

– Понимаю, – согласилась она. – Но ты все же зайдешь ко мне?

Последний вопрос она задала, отведя глаза в сторону.

– Хорошо. А когда зайти лучше? – мне вовсе не хотелось ее расстраивать.

– А когда хочешь. Хоть сегодня.

– Ладно, я постараюсь, – пообещал я, и чуть было не спросил ее о Кавке, но удержался.

На этом мы попрощались и разошлись в разные стороны.

Вечером мы долго разговаривали с отцом. Точнее – говорил он, а я лишь слушал. Я любил слушать отца, когда он бывал в ударе, а на этот раз дело обстояло именно так.

Отец рассказывал мне о Дали, а такая тема вполне могла вызвать у него вдохновение. Временами, вспоминая о Венерке, я отвлекался и, не прерывая отца, лишь делал вид, что внимательно слушаю. Идти или не идти к Венерке? Сколько раз мне уже приходилось решать этот – почти гамлетовский – вопрос, но сейчас он не вызывал у меня ни волнения, ни содрогания, а только одно любопытство. Я пытался понять: что же все-таки произошло с ней, что изменилось в ней за прошедшее время – а она ведь изменилась – это я заметил сразу, как только увидел ее вновь. Так все-таки, что же в ней изменилось?

– Пап, ты извини: мне из дома ненадолго уйти надо, – перебил я отца: – Потом дорасскажешь, ладно?

– Ну, если надо, значит, надо, – ответил мне отец, нисколько не обижаясь. – Ты ведь человек у меня взрослый, самостоятельный.

Свет у Венерки уже давно горел, и я не спеша собрался и пошел к ней.

Она распахнула дверь – в буквальном смысле – радостно и приветливо. Я не улыбнулся ей в ответ, а просто поздоровался и молча прошел на кухню. Она перестала улыбаться и уселась напротив. Разговор не клеился. Я с любопытством оглядывал обстановку квартиры, но каких-либо видимых изменений так и не обнаружил. Как будто я был у нее в последний раз накануне.

– Покормишь? – спросил я Венерку, чтобы хоть как-то разогнать молчание.

– Так и знала: пожрать пришел! – словно самой себе сказала она, вставая, и спросила: – У меня борщ. Будешь?

– Буду, – утвердительно сказал я и подумал о том, что борщ я уже не ел с того самого раза, когда был здесь впервые.

Венерка разогрела борщ и, поставив передо мной тарелку, сказала:

– Ты ешь пока, а я в комнату пойду.

Я, недоуменно пожав плечами, начал есть, а она ушла в комнату.

– Венерка! – позвал я минут через пять: – Ты что там делаешь?

– Ничего, – отозвалась она: – Жду, когда ты поешь.

Доев, я пошел к ней. Она сидела, положив голову на согнутые колени на раскрытом диване, подложив под спину подушку и прикрыв ноги одеялом. Постель была разобрана и приготовлена ко сну.

Я сел на пол – на ковер, облокотясь спиной о диван – с противоположной от Венерки стороны и уставился в телевизор. Венерка пристально смотрела на меня и молчала. Ее взгляды удивляли, и оттого я несколько раз поворачивал голову и, силясь понять, чего она хочет, коротко взглядывал на нее. И, в конце концов, понял: она приглашала меня к себе. Сейчас я мог сделать с ней все, что хотел – и даже то, что слишком. Но мне уже ничего не хотелось.

– Ты знаешь, я домой, наверное, пойду. Меня там отец ждет, – соврал я и, поднявшись, пошел к выходу.

Венерка поднялась следом за мною. Она стояла рядом и молча смотрела, как я обувался. Когда я выпрямился, то встретил ее взгляд. Он был тоскливым, просящим и жалким. И тут я понял, что изменилось в ней: Венерка перестала быть Венерой. Угас – и, наверное, навсегда – тот влекущий огонь, который пылал в ее глазах прежде, тот огонь, который необъяснимо притягивал к ней многих мужчин, которые же его и погасили. И больше всех приложил к этому руки Кавка. И вот теперь стоит она передо мною такая жалкая, похожая даже не на замерзшего воробышка, а на выброшенную на улицу бессердечным хозяином нерадивую кошку, и смотрит на меня кошачьим жалобным взглядом, словно на случайного, приглянувшегося по каким-то неведомым признакам, прохожего и просит:

– Возьми меня к себе. Я – хорошая.

Но нет. Не возьму я тебя, Венерка. Уж слишком крупные камни запазуху ты мне положила. И рад бы был растопить их, да не смогу.

И еще я понял, что вот так, наверное, получаются многие русские семьи: расплескивает женщина свое женское – направо и налево; и наслаждается, что кому-то от этого очень больно, а когда до полушечки все выплещет, тогда ей того – кому больно было – жалко становится и любить его хочется, а он – бедолага – прощает. Совсем, как у Достоевского – Митенька да Грушенька. Только наврал ты, Федор Михайлович: не мог твой Митенька твою Грушеньку – уж с его-то характером – простить. Другие – прощают, а он – не мог. И я – не могу.

Когда я взялся за ручку двери, Венерка вздрогнула. Кажется, она до последней секунды не верила, что я действительно ухожу.

– Пока! – выдохнула она мне вслед.

– Пока, – как эхо, отозвался я.

Глава 33

Когда я вернулся домой, отец еще не спал. Мирно и по-домашнему он сидел на кухне и курил. На шахматной доске был поставлен какой-то замысловатый этюд.

Я вытянул сигарету из его пачки и уселся напротив

– Спать... будем? – поинтересовался отец.

Я лениво качнул головой в знак согласия.

Несколько минут мы молчали

– Что у тебя с той женщиной? – спокойным и равнодушным тоном, как бы нехотя, спросил он: – Вы что, больше не встречаетесь?

Вопрос был задан явно неспроста – это я раскусил сразу. Видимо, предстоял один из тех редких в нашем быту разговоров, когда отец считал, что его родительский долг настоятельно требует провести с массами (то есть со мной) широкую разъяснительную работу, а массы считали, что им все и так ясно.

– Ты про кого, папа? – с невинной улыбкой “под дурачка” отозвался я.

– Не прикидывайся. Ты прекрасно знаешь, кого я имею в виду.

Да. Конечно же, я знал, о ком идет речь. Странно: почему он затеял этот разговор именно сегодня?

Я чуть помедлил, а потом, решив, что с меня не убудет, начал рассказывать. Отец слушал молча, не отрывая глаз от шахматной доски. Некоторыми деталями в своем повествовании я, разумеется, пренебрег.

– Ты, часом, не у нее был только что? – спросил отец, когда я закончил.

– У нее, у нее, – подтвердил я.

– Ну, и..?

Я усмехнулся, пожал плечами и, немного манерничая, пояснил:

– Посидели, помолчали и разошлись.

Мне никак не удавалось сбить отца с той серьезной тональности, в которой он приступил к разговору.

– Что же она? – продолжил отец свои выпытывания.

– Она? – я вздохнул: – Она, папа, славная. И, наверное, чего-то от меня хочет.

– Славка, – отец отбарабанил паузу кончиками пальцев по столу: – А не пойти ли тебе к ней снова?

– Не-а, папа. Ни в коем случае. Я уже ничего не хочу.

Отец встал и опять закурил.

– Послушай, – немного походив, опять обратился он ко мне: – А ты понимаешь, что рискуешь прожить всю жизнь в одиночестве?

Я откинулся на спинку стула и любовно посмотрел на отца. Вон, оказывается, что его волнует.

– Во-первых: я не один. Во-вторых: я думаю, что то, чего ты боишься, не случится. А в-третьих: ты ведь тоже живешь один, - и поправился: - Я хотел сказать: только со мною...

– Ты не путай, Славка, – перебил отец: – Меня воспитала женщина, а тебя – мужчина. Ты хоть чувствуешь разницу? Да и сам я – не вечен. Это ты понимаешь?

– Пап, ну давай сменим пластинку, – взмолился я: – Давай лучше в шахматишки сгоняем, а?

Отец в сердцах чертыхнулся и, усевшись за стол, стал молча расставлять фигуры.

– Сколько форы, папа? – напомнил я ему на всякий случай.

– Офицер? – предложил он.

– Не-а.

Отец пожал плечами.

– Тогда ладья?

– Не-а.

– Ну, ты, брат, наглеешь, – возмутился отец: – Не жирно будет?

– Не жирно, – парировал я и, подумав секунду, с ехидством добавил: – Ведь ты же привык играть без королевы.

Отец мой намек понял.

Ночью, ворочаясь в постели, я, как мог, материл себя.

Я уже и раньше замечал за собой, что периодически говорю отцу мелкие, но очень колкие гадости, на которые он никогда не отвечает, но только сегодня я понял, что это начинает перерастать в привычку. В очень дурную привычку.

Да женюсь я, папа, женюсь. Все будет, как ты хочешь. Все будет, как у людей.

Глава 34

Вскоре в нашем дворе опять появился, наконец-то отозванный из затянувшегося отпуска, Сашенька. Он, как тень, прошмыгивал в Венеркин подъезд, и через несколько минут вновь появлялся оттуда – уже с мусорным ведром.

Весной они с Венеркой – без особого шика и помпы – поженились, а в конце весны – поменяли квартиру и переехали жить в другой район.

Весной же была свадьба и у Кайры. Он женился самым первым из всех моих друзей на очень молоденькой и милой казашке – Алме. Свидетелем с его стороны был я, а свидетельницей со стороны Алмы – ее подружка и моя будущая жена Нина. Только я тогда об этом, конечно, еще не знал. Я окончил институт, и мы еще долго после этого встречались с Ниной.

Быть красивой Нинка, конечно, не умела, но зато умела быть очень симпатичной и обаятельной и, что самое главное, – сумела обезоружить меня.

Первое время меня это очень смущало: почему-то все мои доспехи и оружие, выкованные в течение всей моей предыдущей жизни и отточенные всем моим общением с предыдущими женщинами, с нею оказывались совершенно ненужными и даже мешали мне. Позже я к этому постепенно привык.

О Венерке я почти не вспоминал и был уверен, что никогда больше ее не встречу, но, тем не менее, нам пришлось встретиться еще один раз – последний.

Это случилось спустя три года. Я забегал к знакомым в "Орбиту" и на обратном пути увидел ее возле кинотеатра "Байконур". Она стояла, одетая в легкое летнее платье, – быть может, ситцевое – и разглядывала киноафишу. Рядом с нею была детская коляска, которую она покачивала левой рукой.

– Венерка! – окликнул я.

Она оглянулась и, узнав, повернулась ко мне. Ни удивления, ни радости на ее лице не было.

– Здравствуй, – сказала просто.

Мы немного поговорили о разных мелочах и об общих знакомых.

– Твое? – спросил я, кивая на коляску.

– Мое, – подтвердила она.

– Ты же говорила, что у тебя с этим проблемы.

– Говорила, – согласилась Венерка: – Но только видишь, как получилось.

– Мальчик, девочка? – поинтересовался я ради приличия.

– Девочка, – пояснила она: – Нам уже полгода.

Она извинилась и, сказав, что ей надо идти, покатила коляску.

Я задумчиво смотрел ей в спину. Она так и не стала больше Венерой, но по-прежнему была еще довольно красивой женщиной.

И тут я почувствовал, что благодарен ей; что она – эта женщина, быть может, сама того не зная, – многому меня научила; что, может быть, за все, что я сейчас знаю, я обязан ей; что она каким-то своим – непостижимым для меня образом – помогла мне понять многие тайны и загадки жизни, быть может, даже все, кроме одной-единственной – загадки желтых роз.

– Венера! – крикнул я. – Подожди.

Она послушно остановилась.

– Ты постой здесь пять минут, – попросил я: – Я кое-что хочу сделать. Я быстро.

– Хорошо. Я обожду, – сказала она, так и не спросив, чего мне от нее нужно.

Я сбегал на базарчик и, вернувшись, протянул ей небольшой букет из трех желтых роз. Она приняла букет и, покрутив его в руках, спросила:

– Что я Сашке-то про цветы скажу?

Действительно – что? Что она могла сказать ему? Врать ведь – она не умела.

– А ты погуляй с ним немного, а потом – выкини, – посоветовал я.

– Ладно. Я так и сделаю, – сказала Венерка и положила подаренный мною букет к ногам Сашиной дочери.

Она сделала это просто – без бережности, но и без небрежности.

На этот раз, когда она удалялась, я уже не смотрел ей в спину: я торопился домой – к Нинке и к отцу.

Глава 35

Отец умер через полгода после той последней встречи с Венеркой. От инфаркта, неожиданно и в одночасье.

Это случилось воскресным утром, за завтраком. Всполошившаяся Нинка, ничего не соображая, пыталась отпаивать отца чаем, а я, тем временем, как-то сразу догадавшись, что к чему, оцепенев, сидел с другого края стола, не мешая ей, и молча смотрел, как бурая жидкость, старательно вливаемая Нинкой в рот отца, стекала по его сведенным судорогой, потемневшим губам.

– Прекрати, – наконец смог выдавить я из себя: – Он умер.

- У-умер? - Нинка поставила чашку на стол и недоверчиво посмотрела на меня.

Потом были хлопоты и апатия. Апатия и хлопоты. Вперемешку.

Кладбищенская волокита отняла у нас четыре дня: таковы времена, таковы порядки. Умирать и то – лучше по блату.

Хотя зима и выдалась холодной, в квартире было довольно тепло, и от тела отца на третий день пошел запах. Пришлось оставлять окна открытыми.

Намаявшись за день, мы с Нинкой уходили ночевать к Кайре и Алме.

Все-таки хлопоты миновали, а апатия осталась. Справив сороковой день, вечером, когда все разошлись, я, неожиданно для самого себя, предложил Нинке развестись, и она сразу согласилась.

Не знаю: переживала ли она... Внешних признаков этого я не заметил. Да я и не хотел их замечать.

Буквально в какие-то считанные мгновения со смерти отца, я понял, что вся наша семейная идиллия держалась только на нем. И только ради него, ради его покоя я женился на Нинке. Детей у нас с нею не было. Да, по-видимому, это и к лучшему.

Вскоре, после развода я поменял квартиру на другой район. Удрал. От воспоминаний и от друзей. Они все переженились и нарожали детей. Все чаще и чаще – при наших встречах – они и их жены задавали мне один и тот же, унижающий и отчуждающий меня от них вопрос: когда ты женишься. Они ведь у меня все простодушные, и тем трогательным тактом, которым так отличались все друзья отца, не обладали.

Пожалуй, этот чертов вопрос был единственной причиной, по которой я перестал с ними общаться.

Тоска, порою едва слышная и вкрадчивая, а порою наглая и нахрапистая, все более и более одолевала меня. Постепенно я становился холодным, равнодушным, одиноким и ожесточенным эстетом.

Хорошо, что отец ничего этого не видел. Хотя как знать: а вдруг отрицаемое мною Иное действительно существует? Нет. Не должно так быть. Потому что, если Оно есть, значит отец все видел оттуда и страдал за меня. А много ли жило людей на Земле, которые столь же заслуживали рая в Иной жизни, как и мой чистый, безгрешный отец? Но разве в раю страдают?

Со временем со мною стали происходить странные явления: день ото дня я стал ощущать вроде бы беспричинный, но очень могучий прилив сил, которым долго не мог найти применения.

Это очень не просто: быть сильным. Сильных никто не любит, потому что они никому не причиняют боли и ни у кого не вызывают жалости к себе. В лучшем случае такими людьми только восхищаются. А любят других.

Не знаю: к чему бы все это привело, если бы не случившееся со мною забавное обстоятельство – я свихнулся. Я начал писать. Оказывается – это тоже один из способов жизни.