Зарисовки

Надо учиться прощать...

- Институт. Инсти-тут. Ин-стит-ут…

- Университет. Уни-верси-тет. У-нивер-сит-ет…

Не знаю, что лучше звучит, но от смены названия его сущность не изменилась. Это все та же «чудовищная машина», в недрах которой нежное юношеское «мясо» личности превращается в однообразный фарш единомыслия.

Недра – длинные коридоры. Длинные темные коридоры. Без света в конце. Или с ним. Недра – глухие двери. Негостеприимные. Отталкивающие. Холодные аудитории. С большими окнами. С грязными окнами. С голыми стенами. Высокими потолками…

И в них – Вы. Существо полное амбиций, или без них. С размытым представлением о будущей профессии. Или вообще без представления. С огромным желанием познавать окружающий мир свободы, секса, алкоголя, наркотиков, музыки, а не тот «мирок» грязных пробирок, колб, вонючих веществ, заспиртованных пресмыкающихся, глистов, растений. Кислот и оснований, штаммов микроорганизмов, индикаторов, элементов крови, мазевых основ, интегралов, спектров, гепатитов А и В, кюреток и непонятно как и зачем оформленных документов…

Остановить «машину» можно, но тогда Вы перестанете быть ее частью. Вас… Тебя выбросят как отработавший свой короткий век, бракованный подшипник. Тебя выбросят в виде жалкой кучки бумажек. В виде исковерканной фамилии. В виде забытого образа. Тебя – человека.

Дена я им никогда не прощу!

Его не любили. За глупые идиотские идеи. За тупое выражение лица. За ослиное упрямство. Его интересовали: виагра, склопендрятник, где достать покурить, как заработать денег, кого бы трахнуть, воняет ли у него изо рта, накачаны ли у него ноги, как сдать зачет… И всякая такая чушь…

Выперли. Сам виноват! Конечно сам! Конечно, зачем нам такие специалисты! Но рядом я видел другое! Рядом были они – тупые и безмозглые. Наглые и расчетливые. Им помогали. «Связи», деньги! Ход их мыслей – правильный! А нам нужно единомыслие! Нам нужны послушные люди! Послушное общество! А он думал. Еще и не о том…

День рождения президента. Приказ декана и студенты подписывают поздравительные открытки. Ден тоже подписал. Наивно и искренне. Он пожелал много женщин! Скандал. О нем узнал весь университет!

Дена я им никогда не прощу! Им! Нам! И Вам тоже! Вам – обществу эгоистов! Вам – обществу лицемеров!

Илю я им никогда не прощу! Его любили, но не все! Он любил, но не всё! Любил погулять, побухать, потрахать девочек! Его интересовало: где взять денег, с кем выпить, кого попырить! Деньги он брал у матери. Бухал с кем попало. Кого попало и пырил! Его выучила мать!

Илю я им никогда не прощу! Им! И нам! И Вам тоже! Вам – обществу алкоголиков! Вам – обществу продажных девиц!

Анну я им никогда не прощу! Она была тупее. Ленивее. Легкомысленнее. Но одно выделяет ее из массы – она стала жертвой мужской похоти. А проще говоря, ее захотел отодрать заведующий кафедрой. В обмен на зачет. Она отказалась. И правильно. Видели бы Вы этого мужчину! Его облик мерзок. От его запаха – тошнит!

Она сказала – нет и безжалостная «университетская машина» выплюнула ее израненную душу, вон! На обочину. Вне.

Что она чувствовала?

Что осталось в ее сердце?

И сколько таких Анн?

Анну я им никогда не прощу! Им. Нам. Себе! И Вам! Вам – безжалостному обществу!

Надо учиться прощать! Жизнь делает свои коррективы! Увы, это еще одна система со своими законами, против которых бессмысленно бороться! Либо ты живешь в обществе, либо тебя выплевывают на обочину! Вне. Ты становишься ненужным. Тебя не замечают. Одиночество. Клетка, оторванная от организма.

Играй по нашим правилам!

Нам нужны послушные люди!

За тебя думаем мы!

Ход мыслей – стандартен. Кто думает иначе – чужой. Чудак. Одуванчик. Белая ворона. Они хотят быть услышанными. Они хотят, чтобы их заметили! Они ждут нашего голоса. Взгляда. Улыбки…

Мы Вас услышим, только… Нажми на курок. Прыгни из окна. Накинь на хрупкую шею петлю. Прерви реки вен! Тебя услышат, когда ты уйдешь…

Надо учиться прощать! Только в каком университете этому учат?

Замкнутый круг

Это было вчера. Я ушел – она осталась. Я ушел навеки, она осталась навсегда! Любовь? Была ли любовь? Была ли?.. Мое сердце распирает от жалости. Жалости к себе. Распирает. Распирает и лопается. Струя крови медленно заполняет желудок, создавая чувство тяжести. Тяжести от того, что тебя предали. Потом меня рвет. Рвет долго. Черными сгустками…

Обессиленный падаю на колени, сознание уходит в небо и парит среди холодных звезд. Так хочется тепла! Тепла ее глаз и сердца. Нежности ее кожи… Холодный пол заставляет меня подняться. Неуверенная походка цепляется за неуклюжие стулья. Каменные стены давят, душат мое зыбкое тело. Кожа лица медленно сползает со скул, сдираемая слезами. Слезами едкими как кислота. Они прожигают сердце. Заставляют корчиться рыдающую грудь… Пыльный ветер будит мое я. Рывком он распахивает окно и хлестким ударом пускает по кругу комнату. Стены танцуют свирепое танго. Мерзко сморщившись окно выплевывает меня…

…Меня встречает солнечное море. Радуясь птичьим гамом и матами сумасшедшего дворника. Какое теплое, доброе море! Расправляются крылья. Душа летит. Тело дробит асфальт! Жалко!

Засуньте голову в кипящее масло! Пролейте расплавленный металл на израненное сердце Христа! Они варили меня. Они кормили меня болью! Собственный пепел был моей постелью!..

И вот я родился… Наказание! Кара, от которой состарилась моя душа! Втянув в себя материнскую плоть, я почувствовал тепло. Тепло ее кожи! Тепло ее глаз и сердца!.. Младенческое сердечко распирает. Распирает и … Прекрасный мир, ненавидимый двумя хрупкими глазенками. Ненависть! Ненависть – основа жизни. Тихонько воет ветер. Прозрачное небо. Дурацкие погремушки… Жизнь.

Черное и белое... Борьба...

Это случается каждое утро, когда я сажусь в автобус и еду на работу. Через одну остановку залазит ОНА, с набитой сумкой. С ребенком на руках. Бледная и уставшая. Помятая и потная. Следом за ней – ОН, как всегда злой, небритый, со стойким перегаром. Обязательно с бутылкой пива. Они встречаются глазами, брезгливо морщатся и отворачиваются друг от друга. Он танком прет в заднюю часть автобуса, наступая на ноги, толкаясь и громко переругиваясь. Она скромно забивается в уголок, понуро стоит, изредка с надеждой скользя взглядом по мужским, без эмоций, лицам. И хоть бы раз, кто-нибудь уступил ей место…

Ее лицо – лицо матери. Воплощение заботы и доброты. Следы усталости пропадают, когда ОНА смотрит на ребенка. Когда ОНА смотрит на ребенка – ее лицо воплощение любви. Взгляд полон нежности. Появляется улыбка. Лучезарная и счастливая.

Когда ОНА смотрит на НЕГО – морщины беспокойства прорезываются на лбу, около рта. Беспокойства и покорности. Неизбежности…

ЕГО оскал хищен! От НЕГО веет могильным холодом и безысходностью. ОН воплощение греха! В НЕМ – бренность жизни. Ничтожество мира. В ЕГО взгляде искушение! Он призывает наслаждаться жизнью. Пьянство, наркотики, воровство, разврат, убийство – в глубине ЕГО глаз. ОН предлагает свободу, но свобода ЕГО – рабство!

Когда ОН смотрит на НЕЕ, выражение брезгливости искажает ЕГО лицо. Брезгливости и презрения. Ненависти…

Ребенок. Его ясный взгляд обжигает. Его взгляд – это немой вопрос! Его взгляд – это молчаливое осуждение! Его взгляд - это прощение…

Солнце прорывается из-за домов, лучи скользят по автобусу. По кудрям малыша, по его хрупкому тельцу. Лучи создают знаменитый ареол над головой.

Ребенок улыбается солнцу. Людям. Его улыбка полна счастья. От его улыбки становится легко на душе, на сердце!

И между ними разгорается борьба. Жалкий автобус – поле битвы, пассажиры – воины. У половины вырастают крылья, у дрогой – хвосты… Это противостояние длится до моей остановки. А что у меня позади, крылья или хвост, посмотреть не решаюсь…

Не люблю я эти поезда...

Не люблю ехать поездом. В детстве нравилось, но не теперь. Особенно остановки. Ждешь очередную станцию, а затем, когда он тронется снова. Со скрипа вагон начинает однообразную песню. Она баюкает словно колыбельная, но чувство тревоги не дает заснуть. Еще и огни, выскакивающие из-за поворота, безжалостно бьющие в утомленные глаза.

Чего стоит беготня при посадке в поисках вагона. Нужный всегда оказывается не там, где надо. Их номера – лотерея. Первый вагон в хвосте. Десятый в начале. Последний в середине… А эти огромные тюки, сумки и баулы, которые тащат, тянут и волокут женщины. Среднестатистические россиянки. Полные. Потные. Бойкие и решительные.

Чего стоят шепот и тихие разговоры в соседнем плацкарте. Помимо воли прислушиваешься и узнаешь подробности жизни какой-нибудь особы. А зачем?! Все равно увидеть ее снова вряд ли получиться!

На проводников мне везет. Попадаются трезвые. Ерунда, что безразличные и уставшие. Грубые и раздражительные. Терпимо.

Эти поездки, как мыльные пузыри – мимолетны и безлики. Зыбки и быстротечны. Оставляют в памяти незаметный след, быстро смываемый волнами времени.

Вот и моя станция. Вокзал. Жду автобуса. Читаю газеты. Мерзну. Не люблю ждать! А кто любит? На улице – минус сорок. Мгновенно превращаюсь в ледышку. Хочется ругаться и тепла. В автобусе - не лучше. Тщетно пытаюсь согреться. Прощаюсь с ногами.

Мимо мелькают деревни. Разруха. Печаль наполняет душу. Но не жалость. Вскоре появляется неприязнь. И презрение. Прежде всего, к людям, к их разговорам и мелким насущным заботам. Они это чувствуют и так же молча ненавидят меня. Везде одно и то же: инфляция, коррупция, безработица. И деньги! Цены, взятки, голод. И деньги! Дети, родственники, знакомые. И деньги! Больницы, аптеки, врачи. И деньги! Даже любовь и та крепко связана с деньгами.

Медленно поднимаюсь на гору. Сначала появляется крыша, а затем и весь дом. Снег устало скрипит, как тот простуженный вагон. Вхожу на крыльцо, открываю дверь и вваливаюсь в приятное тепло. Знакомый запах обвивает меня. Проникает под одежду. Мягкие руки виснут на шею. Сонные губы прижимаются к щеке. Наваливается усталость и покой… Не люблю я эти поезда…

Письмо капитану. Первое и последнее...

Идем. Впереди маячит спина цвета «хаки». Этот пятнисто-зеленый цвет повсюду. К нему быстро привыкаешь. Кирзовые сапоги выбивают пыль. Жарко. По телу стекает пот. Майка промокла насквозь. Нет, мы не солдаты. Курсанты. Приехали на месяц, но уже все осточертело. Куда идем? - Не имеет значения. Зачем? – Неважно. Нас превратили в рабов. Сломали волю, уничтожили характер. Слово капитана – закон. Мысли капитана – святы. Он за всех думает. Он все знает. С завистью смотрим на обычных людей. С жадностью – на девушек.

Мимо нас проплывают дома. «Правое плечо вперед!» - рота, подобно неуклюжему червю, поворачивает налево. Из-за деревьев выныривает закопченная труба. Затем вся баня. Рота невольно ускоряет шаг. Она уже стала одним послушным организмом. Ей легко управлять. Стоит повернуть голову – хвост никуда не денется!

Моется первый взвод. За двадцать минут. Здесь главный – кочегар. Мы – никто. Путаясь в грязных портянках, хватаем тазики. Вода непривычно горячая. Приятная. Успеваешь два раза намылиться. Затем опять – плотный китель и тяжелые сапоги. Опять – спина цвета «хаки». Идем обратно. Уже легче. Дышится легче. Шагается легче. Думается также, то есть – никак.

В столовую. Час можно расслабиться. Целый час. Кормят хреново. Каши. Каши с тараканами. Каши с камнями. Каши пресные. Масло прогорклое. Мясо подтухшее. Картошку мы любили. Там хоть не было камней!

Порядок по-военному: ровные кровати, отбитые кантики. Однообразие во всем и везде. Одинаковость бросается в глаза. Пол скребли стеклами. Вгрызались в него. Поливали потом. Кровью. Мы могли все! Отдайте приказ. И приказ отдавали… Парк. Это слово было хуже ругательства. Его боялись и ненавидели. От него болели животы. Появлялся грипп и ангина. Тошнило.

Парк – хранилище ржавых машин и танков. Масса работы по-принципу: от забора и до вечера. На жаре. В пыли. Бесплатно. Всем сразу хотелось учиться. Но был приказ. И капитан…

Капитан не получал писем. И не писал. Не было смысла. Раз в месяц он выезжал в город. Отрывался на полную катушку. Ходил в кабаки. Напивался. Трахал девочек. Этого ему хватало, чтобы весь следующий месяц сидеть безвылазно в гарнизоне и измываться над нами. Это дело он любил. Любил зарядки по утрам. Спортивные праздники, после которых не хотелось жить. Любил иной раз и окурок похоронить, километров этак за десять. Рота кипела. Бурлила от ярости, но сделать ничего не могла… Сами сунулись в «петлю».

Пришло время и на стрельбище ехать. Вернее идти. Начался дождь. Пока шли до полигона, промокли насквозь. Стрельбы. По четыре человека на позицию. До мишеней сто метров. Залп! Результат смотрели с капитаном. После очередных выстрелов, отмечая попадания, кэп услышал звук передергиваемого затвора. Сердце похолодело от ужаса. Он обернулся и увидел…

Никто не знал, откуда он взялся, но все знали, куда делся. Ему сильно доставалось. Постоянно болел. Постоянно отлынивал. Постоянно «пидорил Очки». Кэп не любил слабых. Ему нравились здоровые, наглые и тупые. Они были его опорой и гордостью. Поэтому Иля и кэп ненавидели друг друга. И когда командир пошел к мишеням, Иля рванулся к автомату. Кэп услышал звук передергиваемого затвора. Сердце похолодело от ужаса. Он обернулся и увидел… Черный зрачок смерти. Не отрываясь, она смотрела на него. Смотрела в него. В душу. В самые скрытые, потаенные уголки. Она уже не раз любовалась его правым виском и слегка оттопыренным ухом.

Что его жизнь? Пыльный гарнизон. Сопки в серой мгле на горизонте. Грохот солдатских сапог. Тесный вонючий китель. Вечно недовольная морда командира полка… Пьянки. Знакомая шлюха в городе. Тяжелое похмелье. И хоть какой-нибудь лучик света, проблеск в конце тоннеля?! Кэп потерял смысл. Цель. Он запутался. И устал. Он ждал писем. Ведь их посылают те, кому ты дорог. Кто тебя ждет. Вот на чем держался этот военный человек. На тоненькой ниточке, которую разорвал выстрел. Неумелый, но решительный. Полный ненависти и злобы. Илю связали. Его не били, лишь осуждающе толкали худенькое скрюченное тельце. К вечеру с конвоем его отправили в город. Тело также увезли. А потом пришла почта, где было письмо капитану. Первое. И последнее…

Сердце полное боли

С утра моросил дождь. Пришлось поднять воротник и идти там, где деревья пожелтевшей листвой укрывали землю от холодных капель. На душе было тоскливо и неуютно. Осень…

Новое отделение больничного городка почти достроили. Дорога превратилась в грязь. Я прошел по сбитым доскам, проложенным в стороне. Сырые, они легко прогибались и пружинили. Вход сделали со двора. Вытерев ноги о коврик, поднялся на второй этаж. Кабинет закрыт. Значит, она еще не пришла.

Стены больницы увешаны детскими рисунками. Вначале – сказочные герои, чуть дальше – цветы. Их рисовали дети, чья жизнь почти полностью прошла в этих стенах. Лейкоз – звучит как приговор. Более взрослые понимали, что их ждет, но надеялись. Они боролись! Это не красивые слова, а страшная действительность, ставшая для кого-то обыденностью… Ждать пришлось пол часа. Мы были мало знакомы. Первые впечатления – противоречивы. Около сорока. Миловидное лицо. Решительность. Точные движения. Но глаза… Глаза полны боли. Сначала я не понял, что за сила притаилась во взгляде, но послушав ее – ужаснулся! Съежился от того, что заныло в груди. Она говорила долго. Я молча слушал, соглашался и кивал. Чувствовал, что слова утешения лишни, фальшивы и нелепы…

Сын хотел стать врачом. Молодой, красивый, добрый… Случилось непоправимое. Авария. Он и жена – погибли. Погибли надежды и мечты, счастье и смысл жизни. Погибли радость и душевное спокойствие. Осталась боль! Мать искала виноватых, но следы замело. Вокруг глухая заснеженная «степь», ноги вязнут в сугробах и ничего не найти… Остаются слезы бессилья…

Я чувствовал себя виноватым. За то, что живу, а ее сын – нет. Она пыталась сдержаться, но слезы темными предательскими каплями сползали по щекам.

Хотелось сказать: «Простите!». Крикнуть: «Простите!». За что? Не знаю! За то, что жив!?

Иду обратно. Внутри пустота. Сил совершенно нет. Уже не скрываюсь под деревьями. Дышу свежестью. Ощущаю мокроту дождя. Наслаждаюсь красотой листьев.

У нее есть дети. Не родные. А у них появилась еще одна мать. Верная, готовая пожертвовать собой, ради чьей-то жизни. Казалось – она должна была привыкнуть к смерти, но сын… С ним умерло ее сердце. Долго пытаюсь убежать от ее глаз.

Осенью, когда идет дождь, я беспокойно всматриваюсь в серое небо. Вижу ее глаза, полные тоски и верности. Боли, от которой умирает сердце!

Свое место в жизни...

Увы, тогда я походила на труп, который плывет по течению. Тело налилось свинцом – не двинуть и пальцем. Все несет и несет, а куда? Куда-то вниз. Мимо проплывали лица. Тысячи лиц. В большинстве – безразличные. Река безразличия. И только изредка ее будоражило чье-то желание жить, чьи-то попытки выплыть. Напрасно. Мертвая вода поглощала его. Она давила, душила, растирала в пыль проблески любви, нежности и счастью… Мертвая река.

Позже я вернулся в реальность. Снимал комнату у доброй старушки, которая заботилась обо мне, как о сыне. За неимением денег жил в долг. В моей комнатке находились: комод, покрытый вышитой накидкой, кровать с вечно сырой постелью, тумбочка, набитая старыми журналами и стул. Окно выходило в сад. Этого мне хватало.

Мне хватало запахов лета и отсыревшего одеяла. Хватало жадных поцелуев росы. Кислого вкуса жимолости. Хватало шероховатости ясеневых чурок, вместо гладкости женского тела. Хватало мирного, неряшливого пейзажа двора, с неизменным хрюканьем растущего на убой кабана. Как ни странно, хватало ведра горячей воды и жестяной ванны, где я мылся. Шума небольшой речушки, через которую приходилось перебираться, отправляясь поводу. Жизнь текла слишком размеренно. Мне этого хватало, потому что я ждал.

Работа. Я ее боялся. Боялся, что поступит вызов, что не справлюсь, не смогу помочь. Боялся пьянства водителей и бедности больных… Еще я жаждал и желал. Желал встречи с несколькими привлекательными медсестрами. Жаждал коснуться взглядом широких заманчивых бедер доктора Ивановой. Жаждал ее золотистых волос, тугих грудей и голубых глаз.

В районе был детский дом. Его жители часто болели: живот, голова, горло, температура, понос, беременность, переломы, истерики, сумасшествие – все окончательно перепуталось! Пока я вез Нину в больницу, она рассказала о своей жизни. Оказалось – ее папа спился. Мама умерла в роддоме. Бабушка и дядя – сгорели. Она живо описала их обугленные трупы. Я и водитель были в шоке.

- Смотрите, - это мой дом! – палец указывал на ухоженный домик. – Я скоро буду там жить! – Нина верила в это, потому что ей хотелось верить. Вскоре все красивые дома были ее!

Нина рассказала, как они живут. Что едят, пьют, во что одеваются. Нелепо звучит, но было ужасно ее жалко. Мы чувствовали себя виноватыми. А она привыкла. Привыкла к этой жизни!

Да, жизнь заставила ее – Нину, играть по своим правилам. Жизнь заставила ее воровать, материться, бросить школу. Жизнь заставила ее забеременеть. Работать санитаркой. Уборщицей. Жизнь заставила ее идти на панель! Быть пьяницей! Нищей! Воровкой! Падшей женщиной!!! Жизнь заставила ее… И сколько этих Нин?

Увы, я и теперь похожу на труп, который плывет по течению. Прошло время. Что-то изменилось и не изменилось ничего. Я так же жду. Жду, когда река впадет в море. Бескрайнее и глубокое. Мудрое и доброе. Где я найду свое место…

Одна из сторон любви...

Двигаясь с побережья на запад, обязательно попадете в этот городок. Сверните на чуть заметную улицу у железнодорожной ветки. Поднимитесь на гору и увидите крошечный домик. Почти такой же унес Элли в волшебную страну. В этом домике также живет маленькая девочка. Ее белокурые волосы достают до пояса. Ее серые грустные глаза – чисты и наивны. Она часто болеет, пропускает школу и, оставаясь дома, мечтает.

Участок большой: за огородом – овраг с редким лесом. В жару деревья дают спасительную тень. Еще дальше, у самого забора, приютились маленькие могильные плитки. На них детской рукой выведены замысловатые имена.

«Беля». Три года назад наша собака ощенилась. Их было трое. Оставили одного – белого, лохматого и смешного. Он радостно носился по двору, играл с девочкой и был счастлив. Но однажды Беля умер. Неизвестно от чего. Без причины. Просто захотел. Хотя это и невозможно. Я уже пробовал. Ложился на кровать и ждал, когда придет смерть. Не получается. Мешают дурацкие мысли, о недопитом кефире, о полосах на потолке, о соседской девушке… После недолгих приготовлений похоронная процессия, состоящая из меня и сестры, прибыла в овраг. В тенистом месте вырыли могилку. Наверняка наши скорбные лица служили щенку утешением. На надгробии-кирпиче сделали надпись – «Беля» и больше ничего. А ничего и не надо. Достаточно слез и печали маленькой девочки, что оплакивала его. Достаточно стука ее сердца и щенячьего образа в ее памяти. Достаточно для того, чтобы он не был забыт. Никогда!

«Череп» - написано на второй плите Коротко, неясно и пугающе. Неясное – всегда пугает. Пасмурным днем, гуляя по оврагу, мы наткнулись на большой белый череп. Отволокли его на кладбище и похоронили.

Теперь, выходя после полуночи из дома, мы рискуем увидеть неясные очертания трех существ. Одно из них напоминает коня, в ногах у него прыгает собака, а на спине… Забыл рассказать о птице, свалившейся с неба весенним днем. «Сорок» был сбит сородичами. Он погиб за любовь, за семью, за свое место в жизни. В овраге появилась третья могилка.

… Так вот, на спине коня восседает птица. Вместе они скользят по оврагу, появляясь неожиданно и также неожиданно исчезая. Оставляя после себя жуткую тишину, мурашки на коже и густые чернила ночи…

Попав в городок. Пройдя по дороге, ведущей в гору. Увидев крошечный домик, деревья дающие тень, овраг с могильными плитами. Серые чистые глаза моей сестры, Вы поймете в чем «соль» жизни! Почувствуете ее вкус. Вкус настоящей искренней любви!

Следы на песке…

На зеленом поле замерли фигурки футболистов. Нелепо и неестественно. Вместо мяча – круглые, покрытые шоколадной глазурью, конфеты. Напротив – отец, скрывающий растерянность. Пытается шутить, улыбается. Но глаза остаются серьезными. Ему больно, и я чувствую это. В горле распустил щупальца противный ком. Стало трудно дышать, навернулись слезы. Нос противно захлюпал.

И фигурки на поле потеряли свою значимость. В воздухе повисло что-то тяжелое, грязное, похожее на предательство. Только с чьей стороны? Ему казалось, с его!

Маленькое существо не хочет понимать, почему мама и папа не могут жить вместе. Почему нельзя любить отца, нельзя с ним встречаться? Почему бабушка постоянно спрашивает, кого он больше любит – маму или папу? И с кем хотел бы остаться? Почему дома скандалы? Почему надо переезжать в невзрачную халупу, бросив большой привычный знакомый дом? Летнюю кухню с покрытой зеленым мхом крышей? Почему? Никто не мог ответить. Никто и не хотел!

И вот я назвал его отцом. Чужого. Не обрушилось небо. Не грянул гром. Не отсох язык. И вот я отвернулся от своего. Но он не перестал меня любить. В сердце поселилось что-то тяжелое, грязное, похожее на предательство. Только с чьей стороны?

И снова я вижу отца. Отчетливо, ясно. Вот он, стоит на пирсе с удочкой в руках. Бодрый и улыбающийся. Весна. Лед сошел. В темной воде косяки корюшки. Пахнет свежей рыбой. Пахнет туком, водорослями и счастьем. В ушах крики чаек. Шум прибоя. Музыка счастья… Маленькое существо не хочет понимать. Маленькое существо живет. Греется на солнце. Впитывает мир. Играет. Растет. И вдруг все теряет свою значимость. Все рушится. Все переворачивается. На пирсе мертвые рыбки. Их стеклянные глаза уставились в небо. Воняет тухлятиной. Чайки нестерпимо орут. Море покрыто мусором. И даже солнце закрыли свинцовые тучи. Маленькое существо заставили понять, что это и есть жизнь. Обратная сторона блестящей, теплой на ощупь, монетки.

Кто-то предал нас. Меня и брата. Кто-то рассказал, что мы весь день провели с отцом. Я пытаюсь скрыть это. Из уст отчима вырывается страшное слово: «Предатель!» Как часто оно звучит. Так часто, что я уже примирился с ним. Свыкся. Он взбешен, но ничего не может поделать.

Перемены в жизни увлекают меня. Новые впечатления: поездки на природу, шумные игры, новое место – сбили с толку. Нет даже мысли противиться. Я полностью доверился ей – своей матери. Отдал ей свою жизнь, чувства, волю, характер – себя. Всего. Полностью. Она и была течением, направлявшим меня. Вот что делает любовь. Лишает способности думать. Это чувство сродни игре в покер. Чем больше проигрываешь, тем больше делаешь ставки. И чаще – в конце ждет разочарование. Повезет немногим. Увы – я не среди них…

Вскоре появилась маленькая сестра. Она стала центром вселенной. Жизнь кипела вокруг нее. Она поглощала все внимание. Она стала «маленьким существом». Ее глаза удивленно смотрели на мир, спрашивая: «Что это?» Ее руки хватали все подряд, спрашивая: «Что это?» Лишь маленький носик морщился смешно и беспомощно…

Случилось несчастье. Весть принесла соседка – умерла бабушка. Я не знал, как реагировать. Почему не померкло солнце? Умерла бабушка. Почему люди продолжали ходить? Я не верил. Не чувствовал. Она не могла. Моя бабушка не могла умереть! Пришли слезы. Скудные. Ядовито-желтые от штор на окнах. С тех пор я ненавижу этот цвет. Цвет смерти. Для меня он такой…

Потом был переезд, который затянулся на всю последующую жизнь. Который лишил нас дома. Родины. Друзей. Ветер скитаний занес нашу семью в забытую Богом деревню. Это было испытанием и карой одновременно. Наказанием за все грехи и ошибки. Там я узнал, что такое бедность! Познал ад семейных ссор. Одиночество. Мать из всемогущей, превратилась в слабую растерянную женщину. Отчим запил. Они были бессильны что-либо изменить. Мы опустились на самое дно, пали, уподобились червям.

На этом я рос. Это впитывал. Это заставляло думать. Взрослеть. Терпеть и бояться. Благодаря этому, я стал таким.

Десять лет я не был на Родине. Десять лет не видел моря. Не бродил по знакомому берегу. Не карабкался по холодным скалам. Не слышал шума прибоя. Целых десять лет.

И вот теперь, ступив на гальку, почувствовал, как слезы душат меня. Как сжимается сердце. Как мысли уносятся в прошлое. В мое детство. Хочется крикнуть: «Я вернулся! Вот он я!», но понимание того, что ответом будет тишина – отрезвляет!

И опять – знакомые крики чаек, запах водорослей. Старые поржавевшие лодочные гаражи. Я любил все это! Любил и люблю! И буду любить, уверен! Ибо это – моя Родина!

Десять лет не прошли даром. Многое поменялось. Слишком многое. И тот дом, где сейчас живут другие люди. И эти улицы. Они постарели. Поблекли, словно от усталости. Возникает желание смыть временную пыль, чтобы краски стали такими же яркими, как в прошлом. Когда-то все было свежее, сочное…

Следы оставленные на песке, слизало море. Ничего не осталось. Прошлое – эти следы.

Десять лет я не видел отца. Он постарел. Молча, мы сидим на диване. Тот же противный ком в горле. Глаза блестят от предательских слез. Мы держимся. Оба. Слова бессмысленны. Я совсем не знаю его. Какой он? Чем живет? О чем думает? Что значит эта встреча? Простит ли он меня, или будет прощен? Одни вопросы…

Одиночество

Одиночество. Для одних - это лишь слово. Для других - жизнь, бытие. Я борюсь с ним. Ищу спасения в работе, погружаясь полностью. Без оглядки. Не оставляю свободного времени. Но даже среди людей пустота обступает меня. В груди разрастается страх и щемящее чувство тоски. Я не знаю почему? В чем причина? Чего-то явно не хватает! Может настоящей любви? Искренней? Бескорыстной? Всепоглощающей?

Вокруг масса проблем: нехватка денег, отсутствие денег, дефицит денег. И времени. И я в этих сетях. И не хватает кислорода. И годы летят словно ветер. У однокурсников появляются семьи, потомство. Это угнетает. И нет возможности подняться над этим болотом. Что-то неведомое и всемогущее загоняет меня в нору. Вглубь. Где сыро и тепло. Куда почти не проникает свет. Я чувствую на себе незримые цепи. Чувствую их тяжесть. Их немое равнодушие. Их власть. "Со-про-тив-ляй-ся!" - стучит мое сердце. А я не могу. Нет сил - кончились. Нет надежды - истлела. Нет веры - потухла. Нет любви. Настоящей. Искренней. Бескорыстной. Всепоглощающей...

Лужица, окурок... Лужица, ручеек, окурок. На улицах города - весна. Стук острых каблучков, несущийся отовсюду, бьет по перепонкам. Отдает в мозг, который начинает вибрировать в такт асфальтовой дроби. Этот звук пьянит. Притягивает мужские взгляды, натыкающиеся на крепкие, манящие, аппетитные ножки, ягодицы, груди и глаза. Глаза томные, глубокие. Многообещающие. Но лживые и расчетливые. Блеклые и потухшие. Серые...

Все живое поглотила пыль. Солнце, луна и звезды мерцали тусклым светом. Дождь был грязным и тяжелым. Он не мог бороться с серостью!

На фоне серого города выделяются ее синие глаза. Ясные. Внимательные. Озорные. Они пронзают. Шокируют. Пленят. Они улыбаются. Греют. Излучают свет. Две частички моря. Две звездочки с ночного неба. Две незабудки с летнего луга... Кто она? Святая? Нимфа? Фея? Откуда пришла? Из каких краев? Стран? Миров? Зачем она здесь? Наши взгляды встречаются и притягиваются подобно разноименным зарядам.

"Как тебя зовут? Как тебя?.. Как.." - этот вопрос полон безысходности. От него тупеешь. Начинаешь злиться. Он стандартен. Будто открываешь архив и перед тобой тысячи анкет. "Имя".

Не люблю знакомиться. Это как смотреть один и тот же спектакль. Где у каждого роль. Своя или чужая Себя ведь играть скучно, неинтересно. И они играют чьи-то роли. И мы играем чьи-то роли! Загадочных, томных, серьезных и веселых. Богатых и проверенных жизнью. Молодых и неопытных. Девственных и вульгарных. Людей... Порой это затягивает. Своя роль забывается. Прячется глубоко внутри. Или умирает. Насовсем. Умирает угловатость, искренность, непосредственность, простота. Способность удивляться. И сама способность...

- Мария. - ...В первый же день недели Мария приходит ко гробу рано, и видит, что камень отвален от гроба...- она смеется.

Мария. Имя - пусто. Оно ничего не значит, лишь приятно на слух. Человек - сущее.

Мария. Моя жизнь резко изменилась. Наполнилась смыслом. Она спасла меня от медленного неотвратимого распада. Распада души и сердца. Спасла от ненависти, посеянной равнодушием окружающих. Избавила от боли. И страха. Стала фундаментом на котором можно было строить. На котором хотелось строить. Выросли крылья. Я летал. Невысоко, но все же... Мог ходить по воде и не тонул. Мог пить воздух и не захлебывался. Питаться святым духом и насыщаться. Мог говорить с деревьями, и они отвечали. Я мог все! Почти все... Почти... А затем между нами упали семь тысяч километров. Вторглись. Втиснулись. Разорвали нить, связывающую нас. Словно пуповину между матерью и плодом. Воздухоносный шланг между аквалангом и водолазом. Содрогнулся храм. Миллионы трещин объяли его. Вгрызлись в стены.

И обрушился!

Поднял в небо белую, противную, вязкую пыль. Я стал задыхаться. Умирать от жажды. От навалившейся пустоты. Тишина душила меня. Терзала. Боль рвала сердце. На части. Боль поглотила мою сущность, сознание. Превратила в обезумевшее существо. Зверя. Я обвинял себя в ее потере. Винил за то, что не сказал главного. Главного! Не успел… А она успела. Письмом, наполненным любовью и нежностью. Горечью расставания. Оно было частью ее души. Оно жило. Бумага впитала ее запах, голос. Стук ее сердца…

«Я не хочу, чтобы ты страдал. Мы бессильны, что-либо сделать. Можем только верить. Положиться на Бога. Пусть он решит. Мы будем вместе! В мечтах, снах или грезах…».

Сначала она думала обо мне, затем стала просто мечтать. Жить в маленьком уютном мирке, со своими героями и событиями. И я был главным действующим лицом…

«Ты такой нежный, чувствительный. Искренний. Ты – настоящий. Я все больше люблю тебя. Ты сравнивал себя с птицей, которая залетела в дом, затем ударилась о стекло и упала… Ударилась о стекло и…»

И… Пол года бумажных рек. Писем. Я выжимал из себя все чувства, чтобы вложить их в маленький конвертик. Можно ли любовь поместить в конверт? Попробуйте! То, что многие века сводит людей с ума, то, что нередко было причиной войн, смерти. Можно ли это сделать размером 22х11 см.? Я попытался… А затем пришел октябрь.

Это время, когда остается лишь одно желание – умереть. И это единственное, что удерживает тебя здесь. Это желание – последний рубеж перед заключительным шагом в бездну, в неизвестность. Если ты еще чего-то желаешь, значит живешь. Как только желание пропадет – наступит смерть…

Октябрь пришел, и умерло все живое. Холодный ветер голодным волком пронесся по опустевшим улицам. Оставил после себя жалкие обрывки, ветошь человеческих душ. Желтыми листиками, из последних сил, они цеплялись за обглоданные ветви. Трепетали. Стонали. Визжали и молили, но одна за другой исчезали. Бесследно. Чтобы родиться вновь…

Почему он пришел? Почему наступила осень? Осень наступила потому что улетели ласточки… Потому что у меня кончились деньги, бумага и остатки сил… Потому что давно нет ее писем… Потому что погреба наполнились потом и мозолями… Соседская собака загрызла своих щенков… Новости превратились в кровь и грязь… На улицах стало меньше проституток… Тысячи синих наивных глаз поблекли… Потому что в револьвере остался один патрон… Потому что Мария умерла!

На пороге ее мать. Бледная. Впавшие глаза. Убитый горем рот. Она рассказывает мне, что Мария болела лейкемией. Уехала лечиться в столицу. Но… В ушах звенит… Наступает тишина. Все вокруг превращается в картину. Кадр фотопленки. И качаются стены. Время остановилось.

В револьвере не остался один патрон. Его оставили!

Мое ли сердце и помыслы чисты? Мое ли сознание велико? Во что я верю? Верю ли вообще? Или чему? Я как тростинка на ветру, меняюсь ежечасно. То живу по собой же созданным законам. То приходит осознание их лживости. Ибо как ничто может создать что-то? И жить по чему-то?

Одиночество. Для одних – это лишь слово. Для других – жизнь, бытие. Я уже не борюсь с ним. Смирился. Потому что знаю, чего мне не хватает. Вернее кого не хватает! Нет сил – кончились. Нет надежды – истлела. Нет веры – потухла. Любовь – умерла…

Это интересно!

Николай Довгай

Какими мы уже не будем, повесть

Николай Ганебных

Муха, рассказ

Павел Бессонов

Ветераны, стихи