Спешу к истокам
19 января 1995
Я девять дней, как жив;
пружинящие швы
распались на груди
на точки огневые;
по новой бьёт свинцом
близ сердца, под соском,
в бинты через проём,
в блокады болевые.
Я девять дней, как цел;
молитвы перепел
за всех, кто не успел
в периметре метели;
за всех, кто шквалом вмят
в окалину наград,
за каждого, кто ад
вбивал обратно в щели.
Я девять дней в бреду;
к оставшимся бреду
с предательством во рту,
в хрипящий гарью зуммер;
с заката на рассвет,
над слякотью газет,
исправлен и воспет
я девять дней, как умер.
***
Есть камуфляж и пара крепких рук;
огонь в глазах расцвечен трассерами,
а волосы не выжжены боями,
хоть было их — сочти, поди-ка, друг!
Есть дом и в стену ловко вбитый гвоздь;
есть хриплый голос с полного стакана,
когда под звон гитары грозно-рваный
в крест виновато прячется Христос.
Есть горький дым и острые виски.
Есть сны и море, женщины и море,
но всё, что было — мёртвое, живое —
хоронит ночь в зыбучие пески.
Есть молодость, друзей случайных круг,
и орден Мужества — за мужество! Достоин!
Нет только ног — по самое мужское.
Асфальтом скачет жизнь под парой рук.
***
Нам показали — кончен список,
мол, держим мир в который раз;
но всё тесней от обелисков,
растущих в нас.
Сыграли туш — война убита!
Не роет в душах матерей
могил... убита и зарыта
сама среди своих смертей.
Не режет мягкие ладони
о камни в пляшущих горах,
где отражённый небом, тонет
и плач, и страх.
Как дикий зверь, как зло убита;
над нею речи и оркестр,
но нет в автобусах закрытых
свободных мест,
и от скорбящих ломит спину,
а память тычется в слова —
нет! если разум власть покинул —
война жива;
и всё, что живо — всё калечит,
будь то Балканы, будь Кавказ.
Поочерёдно время лечит
то их, то нас.
Возвращение в детство
Где небо дрожит на нагретых камнях,
и в полдень, разлитый до края,
тревожно и звонко о прожитых днях
цикады тоскуют, рыдая;
где гибкую вечность лещина свила
на дне оборвавшихся криков,
и ящериц синих прилипли тела
меж солнечно-облачных бликов;
где время уснуло, сползя на песок,
исчезло, пронзённое зноем;
там желтый кружится, летит мотылёк
над мерно звенящим покоем;
скользит его тень по октавам камней,
висит на откосах прелюдий;
и нет её легче, и нет тяжелей
на вкрапленном в солнце этюде.
Русские цветы
Стоим, в асфальт глядясь до темноты;
не от росы тяжёлые — от пыли,
рассыпав листьев рваные кресты,
свои цвета и запахи забыли;
до немоты продавлены жарой,
ласкаем землю серыми губами,
встречая общей сгорбленной спиной
из-под колёс отброшенные камни;
но слышим сны сквозь рокот автострад,
и временами в скомканные пальцы
ложится ветер свежестью утрат,
далёким эхом кружащего вальса;
мы ждём грозы: омыться и вдохнуть
гудящей грудью воздуха живого,
чтоб, захлебнувшись, ближних обмануть,
мол, мы хотим призвания иного,
что лучше б нам подальше от дорог,
к другим цветам, разбросанным привольно,
где в тишине — ни зноя, ни тревог,
и ни душе, ни памяти не больно.
Стоим, в асфальт глядясь до темноты;
мы с ним «на ты», пьяным пьяны от пыли;
пусть любят больше чистые цветы, —
мы рождены, мы дышим, просто были.
***
Он догорел, последний майский мост.
Нет между нами больше переправы;
твой берег шторами зелёными зарос,
а на моём — ухабы да канавы.
Звенит стеклом бутылочным трава,
уйти бы в тень, но спилены деревья:
мостам дарил я мысли и слова,
и ветер с пеплом возвращает нервы.
В троллейбусе
Она стара, и жизнь устало
глядит из выплаканных глаз,
но забываясь, в сотый раз,
о чём-то плачет запоздало
и дышит в мёрзлое окно,
ногтями наледь соскребая,
по-детски словно возвращая
невозвратимое давно;
но чистоту стекла туманит
упрямо инея налёт,
и что-то вновь за ним живёт,
и вновь, обманывая, манит.
Так едем мы из века в век,
всё неизбежней засыпая,
лишь юность, в чувствах проступая,
не принимает скорби снег.
***
Стирает время лики кладбищ.
Во тьме остывших деревень,
вдали от мира и от капищ,
качает кольями плетень;
то напряженно, то устало,
то увязая в лебеде:
в нём наше прошлое застряло
бессрочно, верное себе;
и не живя, не умирая,
рефреном брошенным скрипит,
забытый край оберегая
от обступающих обид.
***
Нет деревни; на гулких ветвях
стынет птица —
осень в перьях, зима на когтях,
лето снится:
пляшет солнце на неба дуге,
весел вечер,
встрепенётся — в продрогшей трубе
бредит ветер
хриплый, брошен; скелеты домов
горбит время,
лижет осень воронье крыло,
хохлит темя;
небо крепом, дороги пусты,
заблудились;
в избах-склепах окошек кресты
надломились:
в землю смотрят, подняться невмочь —
давят крыши
с лесом, горбясь, срастается ночь,
вечность ближе,
ниже птица застыла в ветвях,
в память встыла:
лето снится, зима на когтях —
помнишь, было.
***
Однажды кончится стена,
и в отражённый сердцем мир
войдёт несмело тишина,
собою высветлив эфир;
и недоверчиво глядясь
в самих себя, в друзей, врагов,
мы обретём былую связь
всепонимания без слов,
и, постигая красоту
с перерождением в покой,
так просто чистому листу
оставим право быть собой.
Это интересно!
Колобок, старая сказка на новый лад
Из Гёте, стихи
Сказки пьяного леса, повесть
Нажмите комбинацию клавиш CTRL-D, чтобы запомнить эту страницу
Поделитесь информацией о прочитанных произведениях в социальных сетях!